Две судьбы, одна рана - Дария Полянская

лекарь - старый Ли, ещё заспанный, но уже с коробкой снадобий. Его глаза сразу становятся серьёзными, когда он видит пациентку.

— Все вон! - командует он. — Мешать не надо.

Я цепенею. Как я могу уйти? А если...

Отец крепко хватает меня за руку.

— Сын, пойдём. Ты только мешаешь.

Позволяю вывести себя в коридор. Ноги подкашиваются. Спиной скольжу по стене, оседая на пол.

В ушах звенит. В горле ком. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки - так, что ногти впиваются в ладони.

Где-то вдали слышны голоса слуг, звон посуды - обычная жизнь. А моя жизнь сейчас борется за существование за этой дверью…

— Она... сильная, - шепчет отец, садясь рядом. — Выкарабкается.

Я только мотаю головой. Не могу говорить. Если открою рот - зарыдаю, как ребёнок.

А за дверью - тишина. Страшная, мучительная тишина...

Время тянется, сколько прошло? Час, два?

Выходит лекарь.

— Я сделал все что мог. Теперь ждём, когда она очнется.

Я захожу в комнату, она лежит белая.

Опускаюсь рядом с кроватью на колени, беру её руку в свою и прижимаюсь лбом к еёруке.

Время потеряло смысл. Солнечные лучи медленно проползают по полу, от окна к кровати, но я их не замечаю. Только её руку в своей — холодную, тонкую, с синими прожилками под прозрачной кожей. Я сижу на коленях, спину сводит от неудобной позы, но пошевелиться боюсь. Вдруг она проснётся, а меня не будет рядом?

Лекарь ушёл, оставив в комнате запахи, горьковатый аромат лечебных отваров. Металлический привкус крови на бинтах. Тяжёлый дух ладана — мама велела его зажечь, чтобы отогнать злых духов.

Её дыхание поверхностное, едва заметное. Грудь под тонким одеялом почти не шевелится. Я прижимаюсь лбом к её пальцам, целую каждую фалангу, шепчу бессвязные слова — обещания, мольбы, проклятия тем, кто довёл её до этого.

За спиной раздаётся шёпот.

— Это та самая девушка? Та, которую ты видел во сне? — спрашивает мать. Голос у неё тихий, но в нём дрожит что-то, от чего сжимается сердце.

Я не отвечаю. Не могу. Да и что сказать? Что да, это она — та самая, что являлась мне в снах ещё до нашей встречи? Что я знал её лицо, ещё не зная имени? Что когда впервые увидел её в реальности, мир перевернулся?

Отец вздыхает, шаги его мягко шаркают по полу.

— Сын... Она сильная. Не переживай.

Но его голос звучит неуверенно. Он тоже видит: её лицо — как у фарфоровой куклы, слишком бледное, почти неживое. Только слабый румянец на щеках выдаёт, что жизнь ещё теплится в этом хрупком теле.

Мать подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Ты должен поесть. Хотя бы немного.

Я качаю головой. Даже мысль о еде вызывает тошноту. Всё, что мне нужно, — здесь, на этой кровати, между жизнью и смертью.

Тихо. Так тихо, что слышно, как за окном падают лепестки сливы. Как где-то вдали кричит петух. Как её дыхание — лёгкое, едва уловимое.

Я сжимаю её руку крепче.

— Проснись, маленькая фея... Проснись...

А в ответ — только тишина. И бесконечное ожидание.

Комната погружена в полусумрак. Где-то за окном уже сменился день, но я не заметил. Моё время теперь измеряется только подъёмами её груди – редкими, хрупкими, но всё же живыми. Я сижу на низкой скамье у кровати, локти упёрты в колени, пальцы сплетены так крепко, что суставы побелели.

Целитель сказал ждать.

Но как можно просто ждать, когда твой мир балансирует на грани?

Я беру её руку – такую знакомую, такую родную.

- Её ладонь – обычно тёплая, живая – сейчас холодная, как речной камень на рассвете;

- Пальцы – те самые, что так уверенно держали кисть для каллиграфии – безвольно раскинулись;

- Запястье с тонким шрамом (остаток тех дней) – теперь кажется хрупким, как стебель тростника.

— Я здесь... – мой голос звучит хрипло, чужим. — Рядом. Ты в безопасности.

Говорю это столько раз, что слова теряют смысл. Но вдруг она услышит? Вдруг мои слова достанут её из той бездны, куда она ушла?

На столике у кровати:

- Остывший отвар – тёмный, с горьковатым запахом;

- Чистые бинты – сложенные аккуратной стопкой;

- Медная чаша с водой – в ней плавает лепесток сливы (я положил его утром – она любит их запах).

Мама приходила трижды – уговаривала поесть, поспать. Отец стоял в дверях, молчал, потом уходил. Даже старый лекарь, обычно такой суровый, вздыхал, поправляя повязку на её голове.

Я прижимаю её ладонь к своему лбу.

— Не оставляй меня, моя Фэй...

Шёпотом. Как молитву. Как заклинание.

Где-то в глубине сознания всплывают воспоминания:

- Её смех – лёгкий, как звон фарфора;

- Как она хмурится, когда сосредоточена;

- Её глаза – тёмные, глубокие, в них можно утонуть.

А сейчас эти глаза закрыты. И я не знаю, увижу ли их снова.

За окном наступает вечер. Тени становятся длиннее.

Я не двигаюсь. Не могу. Потому что, если отойду – вдруг она испугается, когда проснётся? Вдруг подумает, что я бросил её?

— Я никуда не уйду, – обещаю я её бледным губам. — Никогда.

И жду. Просто жду. Потому что больше мне ничего не остаётся.

Четвёртый день. Я не спал — лишь проваливался в короткие, беспокойные забытья, где сны смешивались с реальностью. Голова тяжёлая, будто налитая свинцом, шея одеревенела от неудобной позы — я сидел, склонившись на край её кровати, лицом к её бледным пальцам.

И вдруг — глубокий вдох.

Не тот поверхностный, едва уловимый, каким она дышала все эти дни. А настоящий, полный, будто её лёгкие наконец расправились. Я резко поднимаю голову, сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди.

— Фэй?

Но её глаза всё ещё закрыты. Только пальцы — те самые, что я держал все эти дни, — слегка шевелятся. Словно пытаются что-то ухватить. Или... найти мою руку.

Я замираю, боясь дышать.

- Её мизинец дёргается — слабо, но осознанно;

- Указательный палец слегка сгибается, царапая ногтем одеяло;

- Запястье поворачивается, будто ищет опоры.

Это крошечное движение — большее, чем я видел за все эти дни. Оно кажется чудом. Неслышным шёпотом.

— Я ещё здесь.

Я вскакиваю, спотыкаясь о скамью, и бросаюсь к двери.

— Лекарь! Сюда, быстро!

Голос хриплый, сдавленный — я почти не говорил за эти дни. В коридоре тут