Морозов, не рычите! Личная заноза для миллиардера - Полли Уайт

фоне нашей пыльной улочки, как инопланетный корабль.

Неужели Морозов? Но почему так пафосно? И почему так рано?

Паника легким холодком пробегает по спине.

Захожу внутрь и тут же натыкаюсь на «сюрприз». У моего кабинета сидит шикарная блондинка.

Идеальная укладка «волосок к волоску», запредельно дорогой костюм и крошечная чихуахуа на коленях. Мое шестое чувство не просто подает сигнал, оно орет дурниной: «Беги, Света, беги!».

Но я врач.

— Проходите, — говорю, стараясь сохранять профессиональное лицо.

Открываю кабинет, затем беру халат и надеваю поверх платья. Не по себе мне от этой дамочки.

Блондинка заходит в кабинет так, словно делает мне одолжение самим фактом своего присутствия. Она брезгливо морщит носик, оглядывая помещение.

— И это здесь он решил устроить благотворительный аттракцион? — протягивает она, проводя пальцем с идеальным маникюром по краю моего стола. — Боже, какой слой пыли! И этот диван... ему место на свалке, а не в приличном заведении.

— Если вас не устраивает интерьер, в двух кварталах есть частная ветклиника с позолоченными мисками, — отвечаю, чувствуя, как закипает кровь. — Мы здесь животных лечим, а не боремся за звание «интерьер года». Что с собакой?

— С собакой всё прекрасно, в отличие от вашего внешнего вида. Этот халат... вы его в секонд-хенде откопали? — мадам окидывает меня высокомерным взглядом. — Впрочем, Александр всегда питал слабость к «социальным проектам».

Я замираю.

— При чем здесь Александр?

— Ой, Саша такой забавный! Обожает эти свои «спасательные миссии». То бездомных щенков подбирает, то... — она окидывает меня понимающим взглядом, —...бедных девчушек. Это у него после того, как мы с ним в Африку ездили, в благотворительный фонд. Прямо пунктик. Но ты не переживай, внимание ему льстит. Мы с ним уже неделю не виделись, он всё по этим проектам мотается. Сказал, как только с твоим вопросом разберется, сразу ко мне на Бали прилетит. Ой, — блондинка прикрывает рот ладошкой, делая вид, что сболтнула лишнее, — а ты разве не знала? Мы же помирились уже...

— Вы закончили? — мой голос дрожит от ярости.

— Почти. Посмотри на это, чтобы не питать иллюзий, — она достает смартфон и показывает экран.

Там открыта переписка. Фото Александра и его текст: «Рыжая почти сдалась. Еще пара подарков в клинику, и она будет готова. Закроем пари и сразу на Бали, как я тебе и обещал. Скучаю по тебе, Милана».

— Это просто буквы на экране, — мой голос предательски дрожит, хотя я отчаянно пытаюсь включить логику. — Такое можно нарисовать в любом редакторе за пять минут.

— О, разумеется! — Милана лениво перелистывает фото в галерее. — А это тоже нарисовано?

Она увеличивает снимок.

На заднем плане, за плечом полуобнаженного Александра виден Добр. Он преспокойно лежит на дорогом ковре в спальне.

Пес смотрит в камеру тем самым преданным взглядом, и я понимаю: это фото сделано не годы назад, а буквально на днях в его особняке.

Холодный, липкий ужас осознания наконец доползает до сердца. Внутри что-то с грохотом рушится. Весь утренний «персиковый свет» гаснет.

— Уходите, — шепчу. — Вон отсюда!

— Ухожу, дорогая. Здесь слишком сильно воняет... дешевизной, — блондинка, цокая каблуками, исчезает за дверью.

Остаток дня проходит как в тумане. Я не живу, а функционирую.

После обеда у входа тормозит знакомый внедорожник.

Морозов заходит в клинику — безупречный, уверенный, с охапкой лилий, которые пахнут так сладко, что начинает тошнить.

Но стоит его взгляду встретиться с моим, как дежурная полуулыбка мгновенно сползает с его лица. Он не дурак. И сразу понимает: в воздухе пахнет не благодарностью, а войной.

Вырываю у него лилии. Такие красивые. Наверное, дорогие. Как и всё, к чему этот мужчина прикасается.

Бросаю букет в мусорное ведро.

— Твой «социальный проект» закрыт! — ору, и голос срывается.

— Света, о чем ты? — Александр выглядит искренне ошеломленным. Растерянным. Таким я его ещё не видела.

— Пари он решил выиграть! Бали, Милана, — слова вылетают очередями, и я вижу, как меняется лицо Морозова. Он знает это имя. Конечно, знает. Внутри всё обрывается окончательно. Значит, правда…

— Света, послушай... — делает шаг, протягивая руку.

— Не подходи! — его пальцы застывают в воздухе, и в этом жесте мне на секунду мерещится не притворство, а настоящая боль. Но я уже ничего не соображаю. Слишком больно.

Залетаю в кабинет и с грохотом захлопываю дверь, запираясь на ключ.

Сползаю на пол и наконец-то даю волю слезам. Зеленое платье душит меня.

Какая же я была дура!

Глава 13. Вне зоны доступа, кроме экстренных

Света

Сижу на полу своего кабинета, закрыв лицо ладонями. Прижимаюсь спиной к закрытой двери. Словно боюсь, что он ворвется и…

И что? Начнет в любви признаваться? Драться? Горько усмехаюсь.

Наверное, больше всего я боюсь взглянуть в его глаза и увидеть, что он изменился. Пустоту в глазах или насмешку.

Пульс колошматит по ребрам так, будто я только что рвала когти от стаи разъяренных доберманов.

А ведь на самом деле всего лишь спасалась от одного-единственного мужчины!

За дверью раздаются тяжелые размеренные шаги. Морозов. Я теперь узнаю его даже в состоянии глубокого анабиоза.

Он не пытается выломать дверь. Даже не требует впустить его и не устраивает классическую мужскую сцену с криками в стиле “выходи, рыжая трусиха!”.

Морозов просто стоит. И эта его тишина давит на меня сильнее любого скандала. Потому что я буквально чувствую, как внутри что-то ломается. С каждой секундой его молчания.

— Свет, — тихий баритон звучит совсем близко, заставляя мое сердце плясать пачангу. — Света, открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить… мы же взрослые люди. Свет…

Молчу, изо всех сил зажимая рот ладонью. Будто Морозов может услышать мое дыхание.

Как взрослые люди? Это как?

Как миллиардер и его социальный проект?

Нет уж, спасибо, я сегодня уже достаточно повзрослела! Накушалась…

Проходит секунд тридцать — бесконечных, тягучих, как дешевый клей.

— Хорошо, — бросает, и я слышу в его тоне стальные нотки. — Я ухожу. Но все равно не сдамся, даже не надейся. Потому что я тебя…

Морозов обрывает фразу на полуслове, так и не договорив то самое, от чего у меня внутри всё предательски сжимается.

Раздается тяжелый вздох, а затем удаляющиеся шаги и хлопок входной двери. Ушел. На этот раз окончательно.

Я поднимаю взгляд на свое отражение в узком зеркале на дверце старого шкафа.

Темно-зеленое платье-футляр, которое еще утром я надевала с таким трепетом, гордясь своей тонкой талией, теперь выглядит на мне, как чужая кожа.

Я чувствую себя не врачом, а какой-то нелепой подделкой.

Рыжая почти сдалась.

Каждое слово из того скриншота, который показала Милана, мерцает