Морозов, не рычите! Личная заноза для миллиардера - Полли Уайт

чем я нахожусь что ответить, Александр отвлекается на пол, где вокруг миски Злобика рассыпан гранулированный след былых битв за еду.

Морозов вздыхает. Не брезгливо, а с каким-то почти профессиональным раздражением, как будто обнаружил недочет в отчете.

Без лишних слов находит веник и совок (я сама бы искала пять минут) и подметает. Аккуратно, тщательно. Злобик, оскорбленный вторжением в его буфет, фыркает и уходит.

Я наблюдаю, остолбенев. Он подметает. Александр Морозов. Подметает кошачий корм в моей квартире. У него, наверное, есть десяток людей, которые делают за него такую работу.

Или он сам… умеет? Откуда? Может, его мир не всегда состоял из мраморных полов и прислуги? Эта мысль проносится, как яркая искра, и я тут же ее гашу.

Сижу и смотрю, как этот мужчина, от которого пахнет деньгами и частными самолетами, разогревает в моей старой микроволновке круассаны. Сюрреализм какой-то, честное слово!

Затем его внимание переключается на мой костыль, прислоненный к столу. Морозов встает.

— Он вам не велик? — спрашивает, уже изучая механизм регулировки.

— Вроде нет…

— Здесь сантиметра полтора лишних, — заключает, щелкает рычажком, укорачивает и протягивает мне. — Попробуйте.

Я опираюсь. И блин… действительно удобнее! Плечо не задирается. Маленькое облегчение, которое Александр подарил одним точным движением. Спасибо комом застревает в горле.

Я не могу его выговорить. Морозов этого и не ждет, уже поворачивается к раковине. И тут происходит то, что окончательно разбивает все мои шаблоны.

Он включает воду. Смотрит на груду вчерашней посуды: чашки с надписью «Лучший ветеринар», тарелки с котиками, ложки, на которых засохли капли йогурта.

— Что вы делаете?! — почти визжу я.

— Теряю хватку в бизнесе, — бормочет в ответ, нанося на губку дешевое средство для мытья. — Начинаю с кухонных скреп. Не мешайте.

И он начинает мыть. Нет, не мыть. Он отдраивает. Его большие сильные руки, которые вчера так уверенно держали руль и таскали меня по больнице, теперь с той же уверенностью скользят по старенькой посуде.

Он трет каждую чашку, споласкивает, вытирает насухо и ставит в шкаф. Рядом. Ровно.

Не могу оторвать глаз. Уму непостижимо! Этот мужчина, который, наверное, одним звонком решает судьбы компаний, стоит у моей раковины и моет посуду.

После того, как подмел пол. И настроил костыль. Кто он? Ледяной сухарь, наглый хам, черствый богач — все эти ярлыки начинают отклеиваться и рассыпаться один за другим, обнажая живую, непонятную, пугающую реальность.

Во мне борются злость и какое-то щемящее, абсолютно неуместное умиление. Я зла на Морозова за этот штурм, за то, что он вскрыл мою беспомощность. И в то же время… я поражена.

Потому что он помогает не деньгами, не пафосным жестом. Он помогает делом. Мелким, бытовым, настоящим.

Александр вытирает руки, вешает полотенце и возвращается к столу. Его пристальный, изучающий взгляд возвращается ко мне.

— Вы ничего обо мне не знаете, — снова пытаюсь отгородиться этой фразой, но теперь она звучит слабо.

— Знаю достаточно, — говорит тихо, и его взгляд падает на мою тарелку, где из крошек круассана я, сама того не замечая, слепила три маленьких ровных шарика, — чтобы захотеть узнать больше. И чтобы помыть за вами посуду, пока вы не можете стоять у раковины. Считайте это… техническим обслуживанием объекта, который я привел в негодность.

Он не извиняется, а констатирует факт. И в этой констатации, в этой его «технической» помощи сквозит что-то такое, отчего я чувствую уже не отвращение, а что-то иное. То, отчего по телу рассыпаются мурашки. Теплое и опасное.

Морозов встает.

— Надеюсь, вы мажете мази и принимаете лекарства. Костыль настроен. Посуда вымыта, — Александр делает паузу у двери. — Вы все еще считаете меня противным?

Смотрю на чистую кухню, на удобный костыль, на пакет с едой. Затем на этого несносного мужика.

— Не в данный момент, — срывается с губ честный ответ.

Уголки его губ слегка приподнимаются. Морозов не улыбается, но в глазах пляшут чертики.

— Это прогресс. До завтра, Света.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна в странной, непривычной чистоте, которая пахнет едва уловимым сандалом и средством для мытья посуды.

Я понимаю, что это утро он не просто исправил. Он его перевернул!

И теперь в моей голове, среди обломков старых представлений о нем, растет тихий, настойчивый вопрос: кто ты на самом деле, Александр Морозов?

И, что самое страшное, мне уже не терпится узнать ответ…

Глава 9. Операция «Спонсор»

Александр

Концентрация равна нулю. Я пятый раз перечитываю один и тот же пункт контракта, и слова уплывают, превращаясь в рыжие кудри и зеленые глаза, полные презрения.

Черт! Я, Александр Морозов, не могу собраться из-за какой-то девчонки-ветеринара в помятом халате. Это недопустимо!

На столе идеальный порядок: стопки документов, дорогая ручка, чашка черного кофе. А в голове хаос.

— Доволен? Из-за тебя я превратился в преследователя, — обращаюсь к Добру. Пес лежит у камина, но его взгляд красноречивее любых слов. Он понимает. И, кажется, осуждает.

Спасает ситуацию только одно: действие. Нужен план. Прямой натиск Свету спугнет. Она как дикий котенок, что шипит из-под дивана.

Нужен стратегический охват, терпение и правильная приманка. Идея рождается сама собой, чистая, элегантная: благотворительность. Помощь клинике. Это не ухаживания. Так я убью двух зайцев: заглажу вину и получу повод бывать рядом чаще.

В этот момент дверь кабинета распахивается. Знаю, кто это, еще до того, как слышу голос.

— Саша, ты тут? Ой, ты работаешь! — в комнату влетает моя мать с двумя огромными сумками, пахнущими свежей выпечкой. — Молчун ты мой! Добрик, солнышко!

Добр, забыв про свою якобы хромоту, срывается с места и несется к ней, виляя всем задом. Предатель.

— Мама, я работаю, — говорю, но маман уже ставит сумки на мой идеально чистый стол, смахивая невидимую пыль с плеча моего пиджака.

— Работаешь, вижу. Лоб-то весь в задумчивых морщинах. Ох, у тебя и видок, — она прищуривается, изучая меня, — что-то случилось?

— Ничего не случилось. Добр растолстел. Это твоих рук дело, — перевожу стрелки, указывая на пса, который блаженно закатывает глаза, пока она треплет ему уши.

— Ах, вот оно что! — мама смеется, плюхаясь в кресло напротив. — Пса жалко? Да он счастлив! Сытый, любимый. А ты? У тебя лицо, будто тебе все ковры в доме испортили. Может, дело не в собаке?

Она смотрит на меня с той самой материнской проницательностью, перед которой бессильна любая защита. Я молчу.

Добр, получив порцию любви, вдруг отходит от матери, подбегает к вешалке, снимает зубами свой поводок и торжественно кладет его мне на колени. Потом садится и смотрит ожидающе.

— Ну