Генеральный папа - Ника Лето

тишина. Не та, которая бывает, когда все заняты работой, а та, которая накрывает комнату, когда туда заходит что-то абсолютно неправильное.

Клавиатуры замолкают. Телефонные разговоры обрываются на полуслове. Даже принтер, который вечно скрежещет в дальнем углу, вдруг перестает издавать звуки, словно тоже замер в изумлении.

Я чувствую на себе взгляды. Десятки взглядов.

Вот Ирочка замирает с чашкой кофе у губ. Вот Петрович, вечно небритый и вечно в одном и том же свитере, перестает жевать бутерброд и смотрит на меня так, будто я — привидение. Вот знакомые девчонки, которые всегда обсуждают свои шопинги в перерывах, откладывают в сторону глянцевые журналы и вытягивают шеи.

Я иду к своему столу в дальнем углу, чувствуя, как щеки заливаются краской. Серый за моей спиной пыхтит, как паровоз, и его тяжелые шаги гулко отдаются в бетонном полу. Он оглядывает помещение так, будто здесь вот-вот начнется вооруженное нападение.

Юля, почувствовав напряжение, жмется ко мне ещё сильнее и тихо скулит.

— Всё хорошо, маленькая, — шепчу я, гладя её по спутанным кудряшкам. — Мы уже почти пришли.

Мой стол — маленький, замызганный, заваленный бумагами и накладными. Моя любимая кружка с надписью «Лучший день — это сегодня», которую мне подарила мама на Новый год. Мои сменные туфли на низких каблуках. Моя сумка, в которой лежат ключи от дома, проездной и пачка влажных салфеток.

Я пытаюсь одной рукой открыть ящик, но Юля висит на мне, и это практически невозможно.

— Солнышко, можно я тебя на секундочку поставлю на стул? — прошу я. — Мне нужно открыть ящик и забрать свои вещи.

Юля молчит, но её хватка чуть ослабевает, и я осторожно опускаю её на мой скрипучий офисный стул. Девочка тут же хватается за край стола и смотрит на меня испуганными глазами, но хотя бы не плачет.

— Я здесь, — говорю я, быстро выдвигая ящик и сгребая вещи в сумку. — Я никуда не ухожу.

— Анька...

Я поднимаю голову и вижу Ленку из соседнего отдела. Она стоит в двух метрах от меня, держа в руках какую-то папку, и смотрит на меня круглыми глазами.

— Лен, привет, — выдавливаю я улыбку. — Я только за вещами.

— Анька, это правда? — Ленка подходит ближе, и её голос становится заговорщицким. — Нам сейчас позвонили из кадров... сказали, тебя переводят наверх? К самому?

Я не успеваю ответить, потому что нас окружают.

— Анька, ты чего? — это Оля, вечно недовольная всем на свете, сейчас выглядит так, будто увидела НЛО. — Тебя правда Зарубин к себе забрал?

— Не забрал, а перевел, — поправляю я, краснея ещё больше. — Это временно. Пока...

— А это его дочка? — Ирочка уже забыла про свой кофе и разглядывает Юлю с жадным любопытством. — Ой, какая хорошенькая! И правда похожа на него!

Юля, услышав, что о ней говорят, вжимается в спинку стула и хватает меня за руку. Я чувствую, как её пальцы дрожат.

— Девочки, вы её пугаете, — говорю я тихо, но твердо. — Она недавно пережила стресс, пожалуйста...

— Анька, ну ты даешь! — Ленка толкает меня в плечо, и я едва не роняю сумку. — Прямо в святая святых! Говорят, у него там кабинет как космический корабль, да? А зарплату тебе какую поставили?

— Да ладно, не выпытывай, — вступается вдруг Света, выныривая из-за спин коллег. Она смотрит на меня с тревогой в глазах. — Ань, ты иди, собирайся. Мы тебе мешаем.

Я бросаю на неё благодарный взгляд. Света — одна из немногих, с кем я могла спокойно выпить чай в уголке и помолчать, не чувствуя себя обязанной поддерживать светскую беседу. Такая же тихая, незаметная, как и я.

— Ань, — Света подходит ближе и отводит меня на пару шагов в сторону, пока Ленка и остальные разглядывают Юлю на расстоянии. — Ты хоть понимаешь, куда попала?

Я смотрю на неё, и от её серьезного тона у меня по спине пробегает холодок.

— Что ты имеешь в виду?

— Сороковой этаж, — шепчет Света, оглядываясь по сторонам. — Это аквариум с акулами, Аня. Там половина топ-менеджерш и личных помощниц спят и видят, как бы затащить Зарубина в ЗАГС или хотя бы в постель. Он их всех ледяным тоном на расстоянии держит, но они всё равно надеются.

Я сглатываю.

— Я... я не собираюсь никого никуда затаскивать...

— Да я знаю! — перебивает меня Света, и в её голосе появляется паническая нотка. — Но они-то не знают. А тут ты. Без записи, в любое время, прямо к нему в кабинет. С ребенком, который, видно, как к тебе привязан.

Она делает паузу и смотрит на меня так, будто я собираюсь прыгнуть с парашютом без подготовки.

— Аня, они тебя сожрут. Как только поймут, что ты слишком близко — зубы покажут. Они таких, как мы, с первого этажа, вообще за людей не считают. А тут ты — у него в кабинете, на личном контроле.

У меня холодеет внутри.

Я и так до смерти боюсь генерального. Его ледяной взгляд, его властный голос, его привычка решать всё мгновенно и без оглядки на чужие чувства — это всё вызывает во мне первобытный животный ужас. А теперь я ещё и оказалась под прицелом офисных хищниц в брендовых шмотках, которые, наверное, одной левой меня уничтожат.

Мне хочется забиться под свой старый стол, натянуть на голову пыльную куртку и никогда не вылезать.

— Спасибо, Свет, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я... я буду осторожна.

— Ты главное не теряйся, — Света сжимает мою руку. — И если что — звони. Я хоть и трусиха, но поддержать могу.

Я киваю и возвращаюсь к Юле. Девочка сидит на стуле, вцепившись в край стола, и смотрит на меня с таким облегчением, будто я отсутствовала час, а не минуту.

— Всё, маленькая, — я подхватываю её на руки, чувствуя, как она сразу же вцепляется в меня. — Мы закончили. Поехали обратно.

Серый, который всё это время стоял в двух метрах, грозно оглядывая моих коллег, кивает и направляется к выходу, расчищая нам дорогу.

Мы идем обратно к лифту, и я чувствую на спине десятки взглядов. Любопытные, завистливые, испуганные. Я слышу, как Ленка шепчет кому-то в трубку: «Представляешь, она теперь с самим!», и мне хочется провалиться сквозь землю.

Лифт закрывается, отрезая нас от гула голосов, и я прислоняюсь к прохладной металлической стене, чувствуя, как дрожат колени.

Юля гладит меня по щеке своей маленькой ладошкой и тихо, одними губами, шепчет:

— Аня... не бойся.

Я смотрю на неё и не знаю, плакать мне или смеяться. Пятилетняя девочка утешает меня.

— Не буду, — обещаю