Власть и решение - Панайотис Кондилис

лишь на нижнем уровне, и, соответственно, высший уровень совпадает с очищенной, то есть с «истинной» реальностью, недоступной для врага. Однако реальность, свободная от врага, является идеальной реальностью, а посему на этом уровне как раз и происходит уже упомянутое переплетение бытия и нормы. План загробной жизни предназначен для иллюстрации и даже зримого воплощения причин, которые диктуют и оправдывают подчиненное положение посюстороннего мира, а вместе с ним и покорение врага. Вот почему «истинное» бытие картины мира в своем переплетении с заданной шкалой норм и ценностей образует концентрированное выражение высших притязаний на власть субъекта решения. Впрочем, поскольку враг присутствует в общей картине мира всегда, описание «истинного» бытия и «истинных» норм, несмотря на всякую сублимацию и идеализацию, должно хотя бы ex contrario отсылать к врагу, поддерживая соответствующие притязания на власть эсхатологическими аргументами. Переплетение «истинного», недосягаемого для врага бытия с «истинными» нормами призвано снять с последних всякий налет произвольности или случайности, чтобы соблюдение их можно было бы представить как абсолютно обязательное. Если нормы не являются просто заповедью и не просто установлены субъективной волей, с которой так или иначе связаны случайность, непостоянство или своекорыстие, если они, стало быть, переплетены с вне- и сверхсубъективным, устойчивым бытием, то они будут казаться столь же предопределенными и неизбежными, как и само бытие, которое нельзя избрать, поскольку в нем рождаются. С этой точки зрения нормы ни в коем случае не относятся к недостижимым или фиктивным целям, а скорее становятся предпосылкой «истинного» и «достойного» человеческого существования. Конкретно это означает, что «истинное» и «достойное» существование признается только за теми, кто живет в соответствии с претензией субъекта решения на власть, отраженной в соответствующих нормах. Ведь установление стандартов имеет значение исключительно внутри интерпретации субъекта решения, которое только и задает тон в потустороннем и «истинном» бытии, поскольку в эту область не допускается ни один враг или инакомыслящий. Подкрепляя собственное нормополагание концепцией «истинного» бытия, субъект решения претендует на абсолютное знание как на незыблемую онтологическую (или антропологическую) основу своей нормативной установки, каковая благодаря этому должна перестать выступать в качестве простого субъективного решения. Таким образом, децизионизм достигает своего апогея: он выдает свои содержательные положения за единственную объективную и обязывающую истину и тогда чувствует в себе силы резко осудить всякий децизионизм, ссылаясь на эту истину. Таков децизионистский корень всякой онтологической критики (голого) децизионизма. С точки зрения объективированного произвола голый субъективный произвол представляется низким и недостойным. Субъективность или произвольность ценностей можно отрицать или скрывать только в том случае, если шкала ценностей имеет за своей спиной более высокую, то есть объективную и общеобязательную онтологическую инстанцию. Некоему мировоззренческо-моральному решению, иначе произволу, который хочет утвердить себя, приходится поэтому, как бы парадоксально это ни звучало, программно и непримиримо бороться с субъективностью, или произволом, вообще и как таковыми. Описываемая иерархизация картины мира служит именно этой цели, на которой и зиждется объективация решения.

Разделение мира на видимое посюстороннее и невидимое потустороннее призвано обеспечить обязательность и незыблемость соответствующих норм или притязаний на власть путем перевода их в недоступную для врага сферу потустороннего бытия. Однако сама по себе эта классификация еще не способна объяснить, почему уровень посюстороннего бытия не свободен (или не совсем свободен) от воздействия врага. Для будущего правителя, чьи притязания на власть (всё еще) встречают ощутимое сопротивление, в любом случае очевидно, что мир сей отмечен властью врага, а значит, и нормативным беспорядком; но и актуальному правителю приходится считаться с влиятельным присутствием врага в мире сем и даже громко заявлять об этом, так как он осуществляет свое правление как раз во имя непрестанно продолжающейся борьбы с ним, что было бы в принципе излишним, если бы идеальное царство норм было полностью реализовано, посюстороннее бытие рассыпалось в прах, а мир свелся бы к одному-единственному уровню, сбросив свою прежнюю иерархическую структуру. Оттого-то враг есть не только отрицание, но и причина существования и развития собственной силы, и по этой причине, как это ни парадоксально, его надо держать в узде и в то же время поддерживать в нем жизнь. Соответственно идеальное царство норм призвано обосновывать конкретные актуальные притязания на власть, но не может осуществиться в течение практически значимого периода истории, хотя его приход и обещан в любое время; ведь в этом обетовании или надежде заключена предельная моральная (то есть теоретически подтверждающая принцип социальной дисциплины) легитимация как настоящего, так и будущего господства.

Всё это осуществляется за счет дополнительной конструкции, отчасти изменяющей, а отчасти дополняющей деление картины мира на посюстороннее и потустороннее. Речь идет о различии между бытием и видимостью. Поскольку нормы, призванные в свете соответствующей интерпретации обосновать притязания на власть, во что бы то ни стало должны быть укоренены в «истинном» бытии, то уровень реальности, где более или менее успешно разворачивается деятельность противника, просто не может принадлежать к «истинному» (что значит совершенному) бытию; таким образом, эта деятельность образует уровень видимости «неподлинной» и «фальсифицированной» жизни (по крайней мере, в нормативном отношении). Если «истинное» бытие служит нормативным воплощением решения и тождества субъекта, то всё, что ставит под угрозу или под сомнение это решение и тождество, должно быть списано на видимость. Однако враг есть видимость не в том смысле, что он вымышленный и выдуманный, а в том смысле, что он (радикально) отклоняется от нормативной истины бытия; его мнимые воздействия нужно представлять себе как воздействия видимости, ведь если бы их считали эманацией «истинного» бытия, то субъект решения должен был бы капитулировать перед врагом сразу, без боя. Напротив, редукция врага и его воздействий к видимости позволяет усилить идентификацию собственных притязаний на власть с нормативным «истинным» бытием и тем самым закрепить объективацию собственного решения. Итак, в общем и целом существование врага имеет двоякий характер: с одной стороны, это существование осязаемое, когда речь идет о борьбе с ним, с другой – его существование есть видимость, поскольку оно измеряется нормами «истинного» бытия. Если первый вариант предполагает необходимость укрепления позиции власти субъекта решения, то второй служит не только для оправдания почти онтологического превосходства этого же субъекта над противником, но и для утешения в случае поражений и неудач. Никакое мировоззрение не может претендовать на достаточный и продолжительный психологический эффект, если оно неспособно переинтерпретировать или истолковать мелкие или крупные поражения, приписывая их временным и обманчивым явлениям. Это главная причина, по которой мировоззрения, проповедующие право сильного и прославляющие голую власть, возникают нечасто и живут недолго. Поражение его представителей ipso facto опровергает содержание картины мира, и поэтому они хороши лишь на период побед, который, однако, не может длиться вечно. С другой точки зрения в ситуации социальной борьбы за