Сатурналии - Феодосий Макробий

fluctus…

(Вот я вас! А теперь пусть улягутся пенные волны)209.

И Менесфея:

…nес vincere certo,

quamquam о – sed superent quibus hoc Neptune dedisti…

(…победить я не тщусь в состязанье —

О, если б так! Но Нептун пусть пошлет, кому хочет,

победу)210.

И Турна:

…quamquam о si solitae quicquam virtutis adesset!

(Но когда бы хоть след в нас остался доблести прежней!)211.

А в Буколиках [Дамет отвечает Меналку]:

…novimus et qui te transversa tuentibus hircis

et quo – sed faciles Nymphae risere – sacello…

(Знаем мы, кто тебя… – козлы-то недаром косились! —

В гроте священном каком… а резвые нимфы смеялись!)212.

(22) Но в отношении Синона благодаря этому приему недоговаривания возникает и чувство жалости:

…donec Calchante ministro —

sed quid ego haec autem nequiquam ingrata revolvo?

([Не успокоился он], покуда помощь Калханта…

Но для чего я вообще вспоминаю о прежних

невзгодах?)213.

(23) Волнение рождается и от повторения, которое греки называют ἐπαναφοράν, когда предложения начинаются с одних и тех же слов. Отсюда Вергилий [пишет]:

…Eurydicen vox ipsa et frigida lingua,

a miseram Eurydicen! anima fugiente vocabat.

Eurydicen toto referebant flumine ripae…

(Но Эвридику еще уста охладевшие звали,

Звали несчастную – ах! – Эвридику, с душой

расставаясь,

И берега далеко по реке: “Эвридика!” – гласили)214.

И это [вот]:

…te dulcis coniunx, te solo in littore secum,

te veniente die, te decedente canebat…

(Пел, отрада-жена, о тебе у волны, одинокий,

Пел при рождении дня и пел при его угасанье)215.

И это [еще]:

…te nemus Angitiae, vitrea te Fucinus unda,

te liquidi flevere lacus…

(Рощ Ангитийских листвой и Фуцина стеклянной волною,

Влагой озер оплакан ты был)216.

(24) Ἐπιτίµησις, то есть порицание, и само [по себе] содержит страсть. Это имеет место [тогда], когда мы отвергаем упреки теми же [самыми] словами:

…Aeneas ignarus abest, ignarus et absit…

(Медлит Эней в неведенье бед, – пусть медлит он

дольше!)217» <… >218.

Книга пятая

Глава 1

(1) После этого, так как Евсевий ненадолго умолк, все стали шепотом единодушно говорить между собой, что не меньше, чем поэтом, Вергилия нужно считать оратором, у которого обнаруживается и такая [значительная] выучка говорить, и столь тщательное соблюдение риторического искусства. (2) И Авиен говорит: «Я хочу, чтобы ты, превосходнейший из учителей, сказал мне, если мы соглашаемся, так как [это] необходимо, что Вергилий был оратором, [и] если бы кто-нибудь теперь захотел следовать искусству речи, [то] больше ли он преуспел бы [в этом] благодаря Вергилию или благодаря Цицерону?»

(3) «Я понимаю, чего ты затеваешь, – сказал Евсевий, – чего добиваешься, во что пытаешься меня втянуть: в то, надо думать, во что я меньше всего хочу [быть втянутым], – в сравнение Марона и Туллия. Ведь ты спросил с намеком, кто из них более выдающийся [оратор], поскольку сравнивать [их], притом по необходимости, большей частью будет [только] тот, кто сам во многом превосходит [других]. (4) Но я хочу, чтобы ты ослабил ради меня это [твое] сильное и безмерное принуждение, потому что [никто] из нас не [осмелился бы] устраивать между ними такую тяжбу1, [да] и я не осмелился бы показаться приверженцем такого рода решения в отношении той или другой стороны. Поэтому я осмелюсь сказать лишь то, что дар слова Мантуанца является многосторонним и многообразным и охватывает любой вид речи. А вот у вашего Цицерона – одна [только] особенность красноречия: оно – пространное, и страстное, и обстоятельное. (5) [В совокупности] же природа ораторов не является простой и единой: этот растекается [словами] и велеречив; тот, напротив, стремится говорить кратко и сжато. Какой-нибудь незатейливый [оратор], и простой, и рассудительный любит некую умеренность речи; другой, витиеватый, резвится в цветистой речи. При таком столь [великом] несходстве всех [ораторов] лишь один Вергилий создал [свое] красноречие из всех видов [речи]».

(6) [На это] Авиен ответил: «Я хотел бы, чтобы ты весьма ясно показал мне эти различия [в красноречии] на примере [отдельных] лиц».

(7) [Тогда] Евсевий говорит: «Есть четыре2 рода речи: пространная (copiosum), в которой господствует Цицерон; краткая (breve), в которой царствует Саллюстий; простая (siccum), которую приписывают Фронтону; витиеватая и цветистая (pingue et floridum), в которой когда-то [блистал] Плиний Старший, а ныне блистает наш Симмах, [оратор], не слабее никого из древних. Но [только] у одного Марона ты обнаружишь [все] эти четыре рода [речи вместе]. (8) Ты хочешь услышать его, говорящего с такой [великой] краткостью, что сама [эта] краткость не может [уже] быть больше уменьшена и ограничена? [Так послушай]:

…et campos ubi Troia fuit…

(…и поля, где Троя стояла…)3.

Вот [как] в весьма немногих словах он опустошил величайший город, уничтожил [его], не оставил от него даже и развалин! (9) Ты хочешь, чтобы об этом [же] самом он сказал [теперь] весьма пространно? [Например, так]:

…venit summa dies et ineluctabile tempus

Dardaniae: fuimus Troes, fuit Ilium et ingens

gloria Teucrorum. ferus omnia Iuppiter Argos

transtulit: incensa Danai dominantur in urbe…

(День последний пришел, неминуемый срок наступает

Царству дарданскому! Был Илион, троянцы и слава

Громкая тевкров была, – но все жестокий Юпитер

Отдал врагам; у греков в руках пылающий город!)4.

[И так:]

(10) О patria, о divum domus Ilium, et inclyta bello

Moenia Dardanidum!

(О Илион, обитель богов, дарданцев отчизна!

Стены, что славу в бою обрели!)5.

[И еще:]

Quis