Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

образ евреев, при внимательном рассмотрении выглядит скорее как жалкая попытка рационализировать предстоящую расправу, апеллируя к бомбам, падающим на головы немецких женщин и детей. Многочисленные свидетельства полицейских о том, что они были ошеломлены, подавлены, озлоблены, удручены, встревожены, возмущены и отягощены произошедшим, сразу же отвергаются Голдхагеном как самооправдательные или отражающие «кратковременную» инстинктивную слабость.

Описывая первый расстрел поляков во время акции возмездия в Тальчине, Голдхаген утверждает: «Этот показательный эпизод позволяет сопоставить отношение немцев к полякам и к евреям». В качестве доказательства он ссылается всего на двух свидетелей – на того, по словам которого в Тальчине Трапп «рыдал», и на другого, показавшего, «что некоторые позднее выразили желание больше никогда не участвовать в таких акциях»{674}. Иными словами, это именно тот тип повторяющихся свидетельств, которые Голдхаген исключает или игнорирует при обсуждении совершенных батальоном убийств евреев в Юзефуве и которые он внезапно принимает в расчет – даже несмотря на то, что они даны всего двумя свидетелями, – как доказательство того, насколько иначе полицейские относились к убийствам поляков.

Более того, такие же двойные стандарты в выборе доказательств можно заметить у Голдхагена и там, где он анализирует мотивы полицейских. Их неспособность выйти из строя и отказаться от участия в акции в Тальчине не преподносится как доказательство их желания убивать поляков, тогда как отказ от выхода из строя в Юзефуве представляется подтверждением того, что они «захотели стать исполнителями геноцида» евреев. Ничего большего, чем «кратковременная» инстинктивная слабость, не усматривается в море свидетельств об угнетенном состоянии полицейских после акции в Юзефуве, тогда как слова одного-единственного свидетеля событий в Тальчине принимаются в качестве убедительного доказательства «очевидного неприятия и нежелания» полицейских убивать поляков{675}.

Двойные стандарты проявляются также, когда Голдхаген приводит многочисленные примеры беспричинного и произвольного убийства евреев как показатель отношения убийц к своим жертвам. Но при этом он обходит молчанием схожий случай беспричинного и произвольного убийства поляков, совершенного полицейскими 101-го резервного батальона. Поступило сообщение о покушении на сотрудника немецкой полиции в деревне Нездув, после чего полицейские, собиравшиеся пойти в кино в Ополе, отправились на проведение акции возмездия. К тому времени в деревне оставались только старики, в основном женщины, так как все молодые убежали. Кроме того, вскоре пронесся слух, что попавший в засаду немецкий полицейский был не убит, а всего лишь ранен. Тем не менее полицейские 101-го резервного батальона расстреляли всех стариков и подожгли деревню, после чего вернулись в кино, чтобы приятно и расслабленно провести вечер{676}. В этом эпизоде сложно увидеть доказательство «очевидного неприятия и нежелания» убивать поляков. Стал бы Голдхаген умалчивать об этом инциденте, если бы жертвы были евреями и можно было бы легко сделать вывод об антисемитских мотивах убийц?

Пристрастность в подборе доказательств{677} проявляется и тогда, когда Голдхаген пишет о почти полном единомыслии, царившем среди полицейских. Лейтенант Хайнц Бухман был одним из тех, кто четко выражал принципиальное несогласие с массовыми убийствами и отказывался участвовать в акциях против евреев. Говоря о различиях между своим поведением и поведением капитанов СС Юлиуса Волауфа и Вольфганга Хоффмана, Бухман не очень охотно заявил, что продвижение по службе не имело для него большого значения, так как у него было свое дело, в то время как Волауф и Хоффман, амбициозные профессиональные полицейские, «желали чего-то достичь». Кроме того, добавлял он, «благодаря своему опыту в бизнесе, особенно с учетом международных связей, я приобрел более широкий кругозор»{678}. Голдхаген быстро проскакивает мимо того, какую важную роль, по утверждению самого Бухмана, играли карьерные соображения, и пытается представить вторую часть его заявления как доказательство того, что Бухман, единственный в батальоне, не находился в плену немецкого антисемитизма{679}.

Но если на Бухмана можно ссылаться как на важнейшего свидетеля, подтверждающего единодушный антисемитизм в рядах батальона, не стоит ли учесть и следующие его заявления? По поводу различных реакций сослуживцев на его отказ от участия в антиеврейских акциях Бухман сказал: «Среди моих подчиненных многие понимали мою позицию, прочие же отпускали в мой адрес пренебрежительные замечания и смотрели на меня свысока»{680}. Что касается отношения полицейских к самому процессу убийств, он заявил, что они «проводили антиеврейские акции без энтузиазма… Все они были очень подавлены»{681}.

Напоследок еще один пример тенденциозности в выборе доказательств. Голдхаген постоянно подчеркивает, что преступники, убивая евреев, «веселились» и что их «описания разговоров, которые они вели, находясь на полях смерти, заставляют предположить… что эти люди в принципе одобряли геноцид и свои деяния»{682}. Типичный пример – его рассказ о команде гауптвахмистра Генриха Бекемайера, проводившей «охоту на евреев» в Ломазах после казней. Голдхаген пишет:

Когда люди Бекемайера находили евреев, они не просто убивали их. В одном случае, который был описан, они (или как минимум сам Бекемайер) сперва развлекались…

Затем он прямо цитирует фрагмент из показаний полицейского:

До сих пор у меня в памяти сохранился один эпизод. Под командованием гауптвахмистра Бекемайера мы должны были доставить в одно место группу евреев. Он заставил евреев ползти через лужу и одновременно петь. Когда один старик не смог идти дальше (это было после эпизода с ползанием), он в упор выстрелил ему в рот…

На этом месте Голдхаген обрывает цитату и продолжает описание того же инцидента по показаниям, данным на более позднем допросе:

После того как Бекемайер выстрелил в еврея, тот поднял руку, как будто обращаясь к Богу, а затем упал. Труп еврея просто оставили лежать. Мы на такое не отвлекались.

Насколько же иначе звучат эти показания, если свидетеля не обрывают, ведь после рассказа о Бекемайере, застрелившем старика, он продолжил: «Я сказал Хайнцу Рихтеру, который шел рядом: “Хорошо бы навсегда избавиться от этой дряни”». И действительно, по словам того же свидетеля, в «кругу товарищей» Бекемайера считали «мерзкой дрянью» и «грязным псом». Он был общеизвестен своим «насилием и жестокостью» по отношению к «полякам и евреям» и мог наброситься с пинками даже на собственных подчиненных{683}. Иными словами, прибегая к тенденциозной избирательности, Голдхаген встраивает это событие в общую картину повсеместной и однообразной жестокости и ее одобрения, тогда как из полного текста свидетельства видна жестокость одного особенно злобного и не любимого подчиненными офицера СС, чье поведение вызывало у них осуждение.

В отличие от Голдхагена, я представил многослойный портрет батальона. Разные группы полицейских вели себя по-разному. «Азартные убийцы» (число которых постоянно росло) сами искали возможность убивать и отмечали свои кровавые