Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

общественных позиций в 1933 году, к их социальному остракизму в 1935 году и, наконец, к экспроприации их имущества в 1938–1939 годах. Тем не менее это большинство не одобряло хулиганского насилия партийных радикалов по отношению к тем же немецким евреям, юридическое ущемление которых оно поддерживало. Бойкот 1933 года, вспышки вандализма в 1935 году и тем более погром «Хрустальная ночь» в ноябре 1938 года вызвали у многих немцев негативную реакцию.

Однако самое важное – это та пропасть, которая разверзлась между еврейским меньшинством и остальными жителями страны. Последние, пусть и не сплотившись вокруг крикливого и воинственного антисемитизма, становились все более «апатичными», «пассивными» и «безразличными» к судьбе первых. Антисемитские меры, когда они проводились организованным и законным образом, не вызывали сколько-нибудь широких протестов по двум причинам: во-первых, они внушали надежду на обуздание насилия, которое казалось большинству немцев отвратительным, а во-вторых, большинство немцев к этому времени уже поддерживали идею ограничения, а то и полного избавления от влияния евреев на немецкое общество. Для режима это было крупным достижением, но оно еще не гарантировало того, что большинство «обычных немцев» согласятся поддержать, а тем более принять участие в массовом истреблении европейского еврейства, что «зеваки» 1938 года станут вершителями геноцида 1941–1942 годов.

Что касается военных лет, то Кершоу, Кулька и Банкир расходятся друг с другом по некоторым частным вопросам, но в целом соглашаются с тем, что антисемитизм «истинно верующих» не был идентичен антисемитскому настрою всего населения и что обычные немцы по-прежнему не разделяли зацикленности режима на еврейском вопросе и стремления к геноциду. Банкир, ни в коей мере не преуменьшая масштаб немецкого антисемитизма, писал: «Обычные немцы знали, где пролегает грань между приемлемой дискриминацией… и неприемлемым ужасом геноцида… Чем больше сведений о массовых убийствах доходило до публики, тем меньше она хотела ввязываться в окончательное решение еврейского вопроса»{638}. Тем не менее, как выразился Кулька, «поразительное, бездонное безразличие к судьбе евреев как человеческих существ» «развязывало режиму руки в проталкивании радикального “окончательного решения”»{639}. На том же делал акцент и Кершоу, автор памятной фразы: «Дорога в Освенцим была проложена ненавистью, но вымощена безразличием»{640}.

Кулька и Родриге не уверены в точности термина «безразличие», который они, как и Кершоу, используют. По их ощущению, он недостаточно отражает степень усвоения нацистского антисемитизма массами населения, в частности, в том, что касается согласия с «решением еврейского вопроса» путем некоего неопределенного «устранения». Они предлагают более взвешенный с моральной точки зрения термин «пассивное соучастие», или «косвенное соучастие»{641}. Голдхаген более решителен, когда заявляет, что само понятие «безразличие», которое он приравнивает к «отсутствию собственного мнения» и к «абсолютному моральному нейтралитету по отношению к массовым убийствам», является концептуально ошибочным и психологически неприемлемым. По мнению Голдхагена, немцы были не апатичны и безразличны, а «безжалостны», «бездушны» и «черствы», а их молчание нужно понимать как согласие{642}. Мне не сложно понять желание Кульки, Родриге и Голдхагена использовать более сильный, морально осуждающий язык для описания поведения немцев. Но не думаю, что выбор выражений в данном случае меняет основной смысл того, о чем говорили Кершоу, Кулька и Банкир, а именно то, что, рассуждая о степени зацикленности на антисемитизме и стремлении убивать евреев, полезно и важно разделять нацистское ядро и население в целом. По моему мнению, Голдхаген в своем определении безразличия атакует ложную цель и неверно оценивает то, что значит молчание в условиях диктатуры. Кроме того, он, похоже, забывает о том, что понятие безразличия у Кершоу предвосхищает континуумы в его собственной аналитической модели, когда Кершоу отмечает, что в годы войны немцы вполне могли не любить евреев еще сильнее, а интересоваться ими еще меньше, чем раньше.

Есть еще два пункта, по которым мы с Голдхагеном согласны. Во-первых, необходимо оценивать не только то, что немцы думали и как они вели себя внутри страны, но и то, что происходило с ними на оккупированных территориях Восточной Европы. Во-вторых, получив приказ убивать евреев, большинство находившихся там обычных немцев «добровольно» превратились в палачей. Если на родине они демонстрировали безразличие и апатию, пассивное соучастие и черствость, то в Восточной Европе они стали убийцами.

Однако мы расходимся относительно контекста и мотивов такого жестокого поведения. По Голдхагену, когда эти обычные немцы, «чей культурный багаж вряд ли был шире распространенных в то время (т. е. до 1933 года) в Германии идей», наконец получили возможность реализовать себя, они «захотели стать исполнителями геноцида»{643}. По моему мнению, обычные немцы принесли с собой в Восточною Европу набор представлений, который включал не только различные оттенки антисемитизма, присутствовавшего в немецком обществе и раздуваемого режимом после 1933 года, но и многое другое. Как показали Брестский мир, походы фрайкоров и почти всеобщее неприятие Версальского договора, немецкое общество отказывалось признавать итоги Первой мировой войны, имело имперские амбиции в Восточной Европе, опирающиеся на идеи о расовом превосходстве немцев, и было пронизано антикоммунистическими настроениями. Я готов утверждать, что на этой почве массы простых немцев и нацисты нашли гораздо больше точек соприкосновения, чем на почве антисемитизма.

А в Восточной Европе события и обстановка 1939–1941 годов повлияли на обычных немцев еще сильнее, чем опыт жизни в условиях диктатуры с 1933 по 1939 год. Теперь Германия была в состоянии войны, более того, это была «расовая война» во имя расширения империи. Эти обычные немцы были расквартированы на территориях, где местных обитателей заклеймили как неполноценных, а оккупантов постоянно призывали вести себя как раса господ. Встречавшиеся на этих территориях евреи были странными и чуждыми Ostjuden («восточными евреями»), столь непохожими на ассимилированных буржуазных евреев Германии. В 1941 году к этому добавились еще два важных фактора: идеологический крестовый поход против большевизма и «война на уничтожение». Разве можно хотя бы с минимальной вероятностью предположить, что такая смена обстановки и контекста в военное время не повлияла на образ мыслей и поведение обычных немцев в Восточной Европе и что лишь общий мысленный образ евреев, сложившийся до 1933 года и разделяемый почти всеми немцами, объясняет их готовность, а в некоторых случаях и горячее стремление убивать?

В этом отношении важно отметить, что еще до начала реализации «окончательного решения» (на советской территории к выполнению программы приступили во второй половине 1941 года, а в Польше и других странах Европы – весной 1942 года) нацистский режим смог найти добровольных палачей для уничтожения 70 000 или 80 000 немцев с психическими и физическими отклонениями, десятков тысяч представителей польской интеллигенции, десятков тысяч заложников из числа гражданских в ходе карательных акций и более чем 2 млн советских военнопленных. Ясно, что по состоянию на сентябрь 1939 года