Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

опасности и угрозы, которые антисемиты не могли и не хотели понять{629}. Ленгмюр также отмечает, что «ксенофобский» антисемитизм создает благодатную почву для роста фантастического, или «химерического», антисемитизма – того, что Сол Фридлендер недавно обозначил как «искупительный» антисемитизм{630}. И если в Германии ксенофобский антисемитизм был важным элементом политической платформы значительной части политического спектра, то «искупительные» антисемиты с их «химерическими» обвинениями – начиная с того, что евреи отравляют арийскую кровь, и заканчивая тайным мировым еврейским заговором, стоящим за двойной угрозой марксистской революции и плутократической демократии, – по-прежнему были маргинальным явлением.

Череда травмирующих событий, пережитых Германией в период с 1912 по 1929 год, – потеря правыми контроля над рейхстагом, военное поражение, революция, неудержимая инфляция и экономический крах – полностью преобразили германскую политику. Центристы уступили свои позиции правым, а в среде последних традиционалисты, или Старые правые, в свою очередь, уступили место радикалам, или Новым правым. Соразмерно с этим вырос и «химерический» антисемитизм, выйдя за рамки маргинального явления и превратившись в идейную основу движения, которое летом 1932 года стало крупнейшей политической партией Германии, а полгода спустя – правящей партией страны.

Одним лишь этим фактом история Германии и германского антисемитизма отличается от истории любой другой страны в Европе. Но и он должен рассматриваться в перспективе. На свободных выборах нацисты никогда не получали больше 37% голосов – меньше, чем общее количество голосов, отданных социалистам и коммунистам. Дэниэл Голдхаген прав, напоминая нам, «что из результатов голосования нельзя сделать вывод о позиции индивидуумов по отдельным вопросам»{631}. Однако крайне маловероятно, что он не ошибается, когда говорит, что большое количество немцев, голосовавших за социал-демократическую партию по экономическим соображениям, тем не менее были единодушны с Гитлером и нацистами в вопросе о евреях. Я сильно подозреваю, хотя и не могу этого доказать, что немцев, голосовавших за нацистов по иным причинам, нежели антисемитизм, было гораздо больше, чем тех, кто считал евреев первоочередной проблемой, но при этом голосовал не за нацистов, а за другую партию. Ни сами итоги выборов, ни любые их толкования не дают оснований полагать, что в 1932 году подавляющее большинство немцев были «единодушны» с Гитлером относительно евреев или что «центральное место антисемитизма в мировоззрении, программе и риторике партии… отражало настрой всей немецкой культуры»{632}.

Начиная с 1933 года все те факторы, которые, по мнению Голдхагена, послужили демонтажу антисемитизма в Германии после 1945 года, – образование, публичная риторика, закон и поддержка государственных институтов – работали в противоположном направлении, усиливая антисемитизм среди немцев и действуя при этом гораздо более согласованно, чем в послевоенный период. Можно ли всерьез сомневаться в том, что это дало значительный результат, учитывая растущую популярность Гитлера и режима на фоне успехов Германии в экономике и внешней политике? Как сжато сформулировал Уильям Шеридан Аллен, даже в таком крайне пронацистском городе, как Нортхайм, большинство людей «стали антисемитами потому, что они стали нацистами, а не наоборот»{633}. Более того, подпольный доклад «Зопаде»[24] 1936 года, на который Голдхаген неоднократно ссылается, – «антисемитизм несомненно пустил глубокие корни в широких слоях населения… Общий антисемитский психоз затрагивает даже мыслящих людей, в том числе наших товарищей»{634} – служит доказательством изменений в отношении немцев к евреям после захвата власти нацистами в 1933 году, но не до него.

Однако даже в период после 1933 года говорить о немецком антисемитизме лучше во множественном числе. Внутри партии действительно имелось значительное ядро, состоявшее из немцев, для которых евреи были страшной расовой угрозой и главной проблемой. Однако эти махровые носители «химерического», или «искупительного», антисемитизма в нацистском движении отличались друг от друга стилем и выбором методов. На одном конце спектра были СА и типы вроде Штрайхера, жаждавшие погромов, на другом – хладнокровные и расчетливые антисемиты-интеллектуалы, описанные Ульрихом Гербертом в его новой биографии Вернера Беста, который выступал за более систематическое, но при этом безэмоциональное преследование евреев{635}.

Союзники Гитлера из числа консерваторов поддерживали отмену эмансипации евреев и их сегрегацию как составную часть контрреволюции и движения за обновление нации. Они стремились покончить с якобы существующим «непомерным» влиянием евреев на жизнь немцев, хотя эта задача едва ли была сравнима по важности с роспуском профсоюзов, запретом марксистских партий и отменой парламентской демократии или же с перевооружением и восстановлением великодержавного статуса Германии. Они часто говорили на языке расового антисемитизма, но не были в этом последовательны. Некоторые из них, такие как президент Гинденбург, хотели сделать исключение для евреев, которые достойно проявили себя, верно служа отечеству. И разумеется, церковь хотела исключений для крещеных евреев. По моему мнению, маловероятно, чтобы консерваторы сами по себе стали выходить за рамки первоначальных дискриминационных мер 1933–1934 годов, после принятия которых евреи удалялись с гражданской и военной службы, изгонялись из некоторых профессий и из культурной жизни.

То, что консерваторы считали достаточными мерами, почти совпадало с тем, что для нацистов было всего лишь первым шагом. Нацисты гораздо лучше консерваторов понимали разделявшее их различие. Консерваторы же, поучаствовав в принятии первых антиеврейских мер в неменьшей степени, чем в разрушении демократии, не могли противостоять дальнейшей радикализации гонений на евреев, равно как и требовать для себя в условиях диктатуры прав, в которых они отказывали другим. Возможно, они скорбели, видя, как все больше привилегий и власти ускользает от них усилиями нацистов, которым они сами помогли прийти к власти, но при этом они, за редким исключением, не испытывали никакого раскаяния или жалости к судьбе евреев. Утверждать, что консервативные союзники нацистов не были «единодушны» с Гитлером, не значит отрицать того, что их поведение было достойно презрения, а груз их ответственности весьма велик. Как и прежде, ксенофобский антисемитизм подготовил благодатную почву для представителей антисемитизма «химерического».

Что можно сказать о немецком населении в 1930-х годах в целом? Была ли основная масса немцев увлечена инициированной нацистами волной антисемитизма? Лишь отчасти, если верить скрупулезным исследованиям таких историков, как Ян Кершоу, Отто Дов Кулька и Дэвид Банкир, которым удалось достичь поразительного консенсуса по этому вопросу{636}. Относительно периода с 1933 по 1939 год эти три историка делают различие между меньшинством партийных активистов, для которых антисемитизм стоял на первом месте, и основной массой немецкого населения, думавшего иначе. В отличие от активистов, подавляющее большинство жителей Германии не участвовали в шумных демонстрациях с требованиями антисемитских мер. Но при этом большинство «обычных немцев» – тех, кого Сол Фридлендер по контрасту с «активистами» назвал «зеваками»{637}, – молча согласились с законодательными инициативами режима, которые привели к сворачиванию эмансипации и изгнанию евреев с