Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса» - Кристофер Браунинг

подвиги. Самой небольшой группой в батальоне были те, кто не стрелял вообще. Они, за исключением лейтенанта Бухмана, не выдвигали принципиальных возражений против режима и его кровавой политики и не высказывали упреков в адрес товарищей. Они просто пользовались тем, что Трапп освобождал от участия в расстрелах тех, кто «чувствует, что это дело ему не по силам», и заявляли, что они слишком слабы или что у них есть дети.

Самую большую группу в батальоне составляли те, кто делал все, что скажут, ни разу не рискнув бросить вызов начальству или показаться слабаком. Но при этом они не вызывались добровольцами и не радовались убийствам. Ожесточаясь и становясь все более бесчувственными, они больше, чем расчеловеченных жертв, жалели самих себя из-за того, что им поручалась такая «неприятная» работа. Большинство из них не думали, что занимаются чем-то неправильным или аморальным, ведь убийства были санкционированы законной властью. Собственно, они даже не пытались думать. Как заявил один полицейский, «честно говоря, я должен признаться, что в то время мы не задумывались об этом. Лишь годы спустя мы по-настоящему начали осознавать, что тогда происходило»{684}. Им помогала выпивка: «Большинство моих товарищей пили так много исключительно из-за частых расстрелов евреев, ведь такую жизнь просто нельзя было выносить на трезвую голову»{685}.

То, что эти полицейские стали «добровольными палачами», не означает, что они «захотели стать исполнителями геноцида». Тут, по моему мнению, существует важное различие, которое Голдхаген постоянно пытается размыть. Кроме того, он то и дело переводит спор об интерпретациях в форму ложной дихотомии: убийцы из числа немцев либо были «единодушны» с Гитлером относительно демонической природы евреев и, следовательно, верили в необходимость и справедливость массовых убийств, либо они верили в то, что совершают величайшее преступление в истории. По моему мнению, большинство убийц не укладываются в рамки одного из этих полярно противоположных взглядов.

В дополнение к многослойному портрету батальона я предложил многопричинное объяснение мотивов полицейских. Я отметил важную роль конформизма, давления со стороны сослуживцев и покорности авторитету. Мне также следовало сделать более четкий акцент на легитимирующих возможностях государственной власти. Кроме того, я обратил внимание на «взаимоусиливающие факторы войны и расизма», когда «сказывались годы антисемитской пропаганды… и фактор поляризации в военное время». Я доказывал, что «ничто так не помогало нацистам вести расовую войну, как сама война», когда «противопоставление “расово превосходящих” немцев и “расово неполноценных” евреев, занимавшее центральное место в нацистской идеологии, легко сочеталось с образом Германии, со всех сторон осаждаемой врагами». Для того чтобы устроить геноцид, обычным немцам не нужно было «единодушно» разделять гитлеровский демонологический взгляд на евреев. Сочетания ситуационных факторов и идеологии, совпавших в определении статуса врага и дегуманизации жертв, оказалось достаточно, чтобы превратить «обычных людей» в «добровольных палачей».

Голдхаген утверждает, что у нас «нет иного выбора, кроме как принять» предложенное им объяснение, потому что он «бесспорно» и «однозначно» опроверг другие «расхожие» объяснения (принуждение, подчинение, результаты социально-психологических наблюдений за поведением людей, стремление к личной выгоде, размывание и дробление личной ответственности). Здесь возникает несколько проблем. Во-первых, эти «расхожие объяснения» поведения преступников не привлекаются специалистами в качестве единственных и исчерпывающих. Обычно они являются лишь одним из элементов многопричинного подхода, который высмеивается Голдхагеном как «список Плюшкина»{686}. Поэтому они и не должны соответствовать высоким стандартам якобы «универсального объяснения», которые Голдхаген устанавливает для своей собственной версии. Во-вторых, автор, заявляющий, что он что-то «бесспорно» опроверг, задает планку, до которой сам же недотягивает. И в-третьих, даже исчерпывающее опровержение «расхожих объяснений» не обязательно требует согласия с тезисом Голдхагена.

Давайте присмотримся поближе к голдхагеновскому опровержению двух из так называемых расхожих объяснений: особой склонности немцев следовать приказам и общих свойств человеческого поведения, изученных социальными психологами (послушание власти, ролевая адаптация, подчинение давлению окружающих). Голдхаген отвергает мысль о том, что склонность к выполнению приказов и бездумное послушание властям были важными элементами политической культуры Германии. В конце концов, он сам отмечает, что во времена Веймарской республики немцы дрались на улицах и открыто презирали государство{687}. Но одно событие еще не составляет историю всей страны и не характеризует ее политическую культуру. Утверждать, что политическая культура Германии не демонстрирует никакой склонности к повиновению государству из-за протестов против Веймарской республики, не более справедливо, чем утверждать, что антисемитизм не был частью политической культуры Германии, ссылаясь на эмансипацию немецких евреев в XIX веке, – то, против чего Голдхаген решительно возражает.

Более важен исторический контекст неповиновения во времена Веймара. Голдхаген отмечает, что немцы были послушны только тому правительству и той власти, которые они считали «легитимными». Это действительно крайне важно, поскольку именно демократический, неавторитарный характер Веймарской республики делал ее нелегитимной в глазах тех, кто презирал ее и нападал на нее. Именно проведенный нацистами демонтаж демократии и восстановление авторитарной политической системы, делающей акцент на общих обязанностях в ущерб личным правам, придали им легитимности и принесли популярность среди широких слоев населения Германии. И действительно, многие историки пытались доказать, что незавершенные и нерешительные демократические революции, произошедшие в Германии в 1848 и 1918 годах, подготовили путь для успешной контрреволюции и реставрации авторитаризма и что именно неудавшаяся демократизация, а не антисемитизм резко отличала политическую культуру Германии от Франции, Англии и Соединенных Штатов.

Того же типа доказательства и аргументы, что приводятся Голдхагеном в подтверждение повсеместного распространения в Германии антисемитизма и прививаемой им ненависти к евреям, можно найти и в поддержку тезиса о том, что там имелись сильные традиции авторитаризма, прививавшего привычку к повиновению и враждебное отношение к демократии. Все те элементы, которые сам Голдхаген приводит в качестве определяющих для формирования политической культуры, – образование, публичная риторика, законы и поддержка со стороны государственных институтов{688} – участвовали в насаждении авторитарных ценностей в Германии задолго до того, как нацисты воспользовались ими для безудержного распространения антисемитизма.

Более того, самые откровенные антисемиты в Германии были в то же время противниками демократии и сторонниками авторитаризма. Отрицать важную роль авторитарных традиций и ценностей в политической культуре Германии, одновременно доказывая распространенность антисемитизма, равносильно утверждению, что стакан наполовину полон, отрицая при этом, что он наполовину пуст. Если аргументы Голдхагена справедливы относительно связи между политической культурой Германии и антисемитизмом, то они еще более применимы к связи между политической культурой Германии и подчинением авторитету.

Голдхаген утверждает, что социально-психологическая интерпретация «антиисторична», а ее сторонники «намекают на то, что любую группу людей, независимо от их социализации и убеждений, можно поместить в те же самые обстоятельства и она станет вести себя точно так же