Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

Но слова Александра I, обращенные к представителям немецких земель, оказались «гласом вопиющего в пустыне». Такова была истинная цена уступок России в пользу Франции в процессе переустройства Германской империи в 1802–1803 годах. Германские депутаты чувствовали непосредственную зависимость своих государств от Франции, а потому они сперва затянули обсуждение российской ноты, а затем и вовсе прекратили его. Особую роль в этом сыграла Пруссия. Ее представитель в Рейхстаге граф Иоганн Эсташ фон Гёртц одновременно замещал тогда пост представителя Баденского курфюрста и заявил от имени последнего, что Наполеон представил тому «достаточные и успокоительные объяснения», а поэтому предлагал больше не возвращаться к этому вопросу, так как его дальнейшее обсуждение в Рейхстаге может иметь нежелательные последствия для мира в Европе (о том, до какой степени уступчивой оказалась позиция Бадена, говорит тот факт, что его курфюрст вскоре передаст Наполеону поздравления с принятием титула французского императора).

Впрочем, Александр I и не собирался дожидаться официальной реакции Рейхстага. 12 мая 1804 года российский поверенный в делах в Париже П. Я. Убри передал официальную ноту французскому правительству, в которой Александр повторял свои формулировки – о нарушении Францией международного права, о возникшей угрозе для Германии и Европы в целом, требуя от Франции принять «действенные меры», чтобы «успокоить все правительства» европейских государств. В ответ министр иностранных дел Франции Ш.-М. де Талейран 16 мая ответил не менее резкой нотой, где делал обратные выпады в адрес императора Всероссийского: «Если бы в то время, когда Англия замышляла убиение Павла I, знали, что зачинщики заговора находятся на расстоянии одного льё от границы, неужели не постарались бы схватить их?»[246] Талейран тем самым сравнивает герцога Энгиенского, укрывавшегося за пределами Франции, и заговорщиков, виновных в смерти Павла I, прекрасно понимая, что те находились (и находятся до сих пор!) не за пределами Российской империи, а в ее столице, то есть фактически упрекая Александра I в попустительстве убийцам отца.

Дипломатическая буря разразилась. 17 мая французский посол был отозван из Петербурга, а 18 мая Наполеон принял титул императора французов, который ставил его в один ряд с монархами Российской и Священной Римской империй, что последними не могло не восприниматься как новое оскорбление. Полный разрыв отношений России и Франции стал реальностью.

Так ровно за два года Александр I прошел путь от желания дружить с Наполеоном до открытой конфронтации с ним. Характерно, что и первое и второе диктовалось искренним желанием царя установить прочный мир в Европе и его оценками того, кто из европейских монархов станет помогать ему, а кто, наоборот, представляет наибольшую опасность для этого. Собственно экономические, финансовые и прочие интересы России при этом, разумеется, учитывались, но уже во вторую очередь.

Под стать эволюции позиции Александра I оказались и новые назначения в его внешнеполитическом ведомстве. Еще 8 сентября 1802 года, когда в Российской империи наряду с другими было создано Министерство иностранных дел, его возглавил граф Александр Романович Воронцов. Кочубей тогда сложил полномочия главы ведомства, причем по собственной инициативе, поскольку, несмотря на свой большой опыт в международных делах, с момента возвращения ко Двору он стремился к какой-нибудь должности «в области внутреннего управления» – и в знак благодарности был назначен Александром I на пост министра внутренних дел. Воронцов же, хоть и был, как мы уже знаем, предельно антипатичен молодому императору, но также являлся опытным дипломатом, к тому же одним из лидеров «екатерининских стариков», которым Александр не мог не предоставить посты министров. В виде особой милости Воронцову даже пожаловали звание канцлера – наивысший чин 1-го класса по Табели о рангах. Но в помощь новому канцлеру в министерство на должность товарища министра был назначен один из «молодых друзей», князь Адам Чарторыйский, в расчете на то, что именно он подхватит инициативу управления ведомством из рук престарелого вельможи.

Так и случилось. Назначение Александра Воронцова, известного (как и его брат Семен) своими проанглийскими симпатиями и желанием противодействовать Франции, уже само по себе явилось знаком того, в каком направлении будет развиваться общий внешнеполитический курс России, а князь Чарторыйский дополнил это целью, которую никогда не скрывал, – восстановлением Польши. Новое польское государство, по его мысли, должно будет иметь династическую связь с Россией и, самое главное, поддерживаться коалицией государств, которые бы восстановили уважение к международному праву в Европе, принципам законности и справедливости в противовес политике завоеваний. А такое возможно только после сокрушения того, кто является живым олицетворением этой порочной политики, – Наполеона. Таким образом, система Чарторыйского, сформулированная им в 1803 году в виде ряда записок и меморандумов, предоставляла Александру I идеологическое обоснование для его внешнеполитических акций. В том же году Воронцов уже очень часто болел, и докладчиком перед императором по международным делам выступал Чарторыйский (что не могло не радовать Александра), а когда канцлер высказал желание покинуть свой пост ради длительного лечения, 16 января 1804 года Чарторыйский был официально назначен министром иностранных дел.

С этого времени в министерстве всерьез заговорили о возможной войне с Францией. Следует заметить, что, во-первых, Чарторыйский во многих дипломатических нотах, подготовленных им для Александра I, сознательно шел на обострение русско-французских противоречий, то есть вел дело к будущей войне, а во-вторых, одной из ближайших целей этой войны ставил разгром Пруссии – и как союзницы Наполеона, что вытекало из его общей дипломатической системы, и как государства – инициатора разделов Польши, владевшего значительной частью ее территорий, без победы над которым восстановление польской государственности невозможно. Здесь Чарторыйский явно расходился с представлениями Александра I о его дружбе с Фридрихом Вильгельмом III, но тем не менее планы нападения на Пруссию как залога дальнейшей победы над Наполеоном долгое время вынашивались в российском Министерстве иностранных дел.

Но были люди в окружении Александра I, которые стремились предостеречь его от начала войны в Германии. В первую очередь к ним принадлежал Лагарп. Прочитав ноту Александра I, направленную Рейхстагу, учитель поспешил передать ученику свое мнение о ней с точки зрения практического мышления: «Нельзя вручать нот, не имея наготове двухсот тысяч человек, способных немедленно добиться их исполнения». Если же эти средства не готовы, то войны надо избегать, и тем более сейчас, видя реакцию немецких государств: «Не пристало России одной вперед выдвигаться для защиты территории германской, когда глава Империи и князья ее, нуждающиеся куда сильнее в защите, остаются безразличны». По мнению Лагарпа, призвав Рейхстаг к защите достоинства Германии, Россия уже выполнила свои перед ним обязательства – сам же Рейхстаг вряд ли дальше способен на какие-либо существенные действия против Франции, поскольку составляющие его государства уже находятся в глубокой зависимости от Наполеона. «Слишком хорошо знаю я страхи и смятение государей с правого берега Рейна, чтобы хотя на простые знаки