Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

его визите в Пруссию, который единодушно был признан неудачным, а его результаты критически встречены и «молодыми друзьями», и российскими дипломатами, и даже Лагарпом.

Между королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III и Александром I в 1802 году завязалась личная переписка. Объяснить ее возникновение довольно просто – оба монарха были достаточно молоды (прусский король на 7 лет старше российского императора), оба недавно взошли на трон после столкновения своих стран с революционной Францией и желали теперь прочного мира в Европе. Как и в других случаях, Александр I верил, что дорога к этому миру лежит прежде всего через налаживание дружеских отношений и доверия между монархами европейских держав.

Однако известие об этой переписке встревожило внешнеполитических советников Александра I. Вопрос был даже поставлен в конце марта 1802 года на одном из заседаний Негласного комитета, и Александр I вынужден был оправдываться перед друзьями, говоря, что показывал письмо от короля Кочубею и не видит никакого вреда от этих отношений, а также не согласен, что для других держав русско-прусский союз может внушать опасения. Напротив, он усилит влияние России в Европе, особенно в случае, если необходимо будет «сдержать Францию и воспрепятствовать ее расширению», но, впрочем, Александр I не торопится связывать Россию каким-либо договором, поскольку не нуждается в этом союзе «для собственных выгод»[238]. Позиция императора, таким образом, выглядела предельно бескорыстной и имела целью только укрепление мира между странами по всей Европе, причем эта цель достигалась путем личного сближения монархов, а не дипломатических переговоров.

Такая позиция во многом определила то, что произошло дальше. Через переписку Александр I договорился о свидании с Фридрихом Вильгельмом III, чтобы вместе провести военный смотр в Мемеле, на границе двух стран, в конце мая – начале июня 1802 года. Глава внешнеполитического ведомства граф Кочубей был уведомлен об этом задним числом, без обсуждения программы визита и тех договоренностей, которые там могут быть заключены, лишь с приказанием составить маршрут для поездки.

Опасения Кочубея оказались не напрасны, а Чарторыйский назвал потом Мемельскую встречу русского и прусского монархов «одним из самых несчастных происшествий, когда-либо случавшихся с Россией», видя в ней истоки дальнейших внешнеполитических неудач. По мнению Чарторыйского, интересы Пруссии были тогда «большей частью противоречивы интересам России». В целом же прусская политика непосредственно следовала в русле наполеоновской Франции. Пруссия претендовала на роль ее опоры в Северной Германии, надеясь тем самым расширить собственные владения.

Тем не менее Александр I достиг своей личной цели: он заключил с Фридрихом Вильгельмом III тесный дружеский союз. В Мемеле монархи большую часть времени проводили вместе, при этом их разговоры были неподконтрольны дипломатам. К тому же важную роль в их общении играла супруга Фридриха Вильгельма, королева Луиза, слава о красоте и непринужденных манерах которой вышла далеко за пределы Германии. Между ней и Александром I происходило, по выражению Чарторыйского, «платоническое кокетничанье».

Какая именно политическая повестка обсуждалась в Мемеле между взаимными излияниями дружбы и военными парадами, точно неизвестно. Но, например, Лагарп был уверен – именно там Александр I согласился на значительное увеличение индемнизации для Пруссии, предложенное Францией. Швейцарец высказал явное сожаление, что его ученик, по сути, пошел здесь на поводу у Наполеона, не видя в том выгод ни для Германии в целом, ни для России. И действительно, зависимость Пруссии от Франции в территориальном вопросе прочно удерживала первую от вступления в антинаполеоновские коалиции вплоть до середины 1806 года, и Александру I в эти годы пришлось «раздваиваться» между своими дружескими чувствами к прусскому королю и фактическим отношением к Пруссии как к стране из противоположного лагеря. Одновременно и сама Пруссия, получив уверенность, что Россия одобрит любые ее действия, далее, не смущаясь, подыгрывала Наполеону.

Все это быстро проявилось в ходе обострения европейской обстановки весной и летом 1803 года в связи с новым англо-французским конфликтом. Англия отказывалась выводить свой флот с Мальты в соответствии с условиями Амьенского договора, прежде чем Франция не начнет выводить свои войска из Пьемонта. Миротворческие усилия Александра I в первые месяцы конфликта не принесли никаких результатов. Александр в качестве «протектора Мальтийского ордена» попытался предложить свое посредничество в решении этого спорного вопроса, одновременно добиваясь от Наполеона гарантий ненападения на немецкое владение, принадлежащее английскому королю, – курфюршество Ганновер. Это отвечало задачам внешней политики России по сдерживанию усиления Франции на севере Германии, которое могло угрожать российским торговым интересам на побережье Балтийского и Северного морей. Но Наполеон здесь сознательно пошел на обострение отношений с Англией. Первый консул обрушился на английского посла с упреками в том, что именно англичане хотят войны, но, «если они первые вынут меч, я последний вложу его в ножны». Наполеон завершил этот разговор словами «Мальта или война!»[239] И действительно, 18 мая 1803 года новая война была объявлена – таким образом, «вечный мир» в Европе продержался чуть больше года.

Наполеон немедленно нарушил нейтралитет немецких государств и двинул свои войска на Ганновер. Уже 3 июня ганноверская армия без боя сдалась французам, после чего было объявлено об оккупации Францией всей территории курфюршества и введении здесь прямого французского управления. Эти события, помимо прочего, создавали реальную угрозу соседним крупным городам Северной Германии: Гамбургу, Бремену и Любеку, через которые шла основная торговля России с Западной Европой. Казалось бы, Россия должна была немедленно вмешаться из-за нарушения порядка в Германии, гарантии которого русские дипломаты буквально только что, три месяца назад, подписали в Регенсбурге. Но Александр I молчал…

Вероятно, именно тогда царь понял всю глубину расхождений между интересами собственной страны и королевства своего новообретенного друга, короля Прусского. Пруссия уже заметно увеличила свою территорию вследствие индемнизации, и теперь между ее новыми приобретениями в прирейнских землях и историческим центром государства в Бранденбурге (вокруг Берлина) лежала территория Ганновера. Соответственно, Пруссия надеялась, что так же, как и раньше, путем договоренностей с Францией сможет добиться присоединения Ганновера к себе. Сейчас же Пруссия предлагала России признать оккупацию Ганновера «законной» и даже совместно предпринять усилия, чтобы прочие страны не вмешивались в войну Франции и Англии, ибо «несправедливо было бы чинить Бонапарту помешательства в предприятиях его на Англию». И Александр I понял, что его возможное вмешательство в пользу нейтралитета Ганновера нанесет жестокую обиду его другу Фридриху Вильгельму III. Личные отношения российского императора вступали в конфликт с внешнеполитическими интересами России как государства и ее договорными обязательствами. Еще недавно простые жители Ганновера думали, что «русский император пришлет войско для их защиты» (об этом рассказывают студенты из России, учившиеся тогда в знаменитом Гёттингенском университете, который находился на территории курфюршества[240]), и вот как все обернулось на самом деле… В первый, но далеко не в последний раз мы будем отмечать это противоречие во