Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

не устраивали активных творцов самой реформы – так, Каразин в письме, написанном в 1810 году, резко упрекал ее за то, что «устроили шесть университетов, […] и все на манер университетов германских XV века». Но главное, что большинство профессоров видели свою основную задачу в преподавании высших наук (а лучшие из них также – в научных исследованиях), но у них не хватало достаточно средств и сил для забот о развитии начального и среднего образования в учебном округе.

В 1811 году Николай Михайлович Карамзин очень резко высказался о ближайших результатах реформы народного просвещения: «Строить, покупать дома для университетов, заводить библиотеки, кабинеты, ученые общества, призывать знаменитых иноземных астрономов, филологов – есть пускать пыль в глаза». Отмечая, что на содержание российских университетов уже истратили не один миллион рублей, Карамзин не видел главного результата – возникновения образованного слоя граждан, который, по его мнению, может создать только «призренная бедность», то есть выходцы из простого народа в школах на содержании у государства[222]. Таким образом, задача просвещения для народа, столь четко поставленная Лагарпом перед Александром I еще в 1801 году, так и не была решена.

В период, когда реализация образовательной реформы была в самом разгаре, неожиданно появился указ Александра I, который часто считается самой значимой мерой, принятой им по крестьянскому вопросу в первые годы царствования. 20 февраля 1803 года император разрешил помещикам заключать денежные сделки с крепостными, переводя целые общины в «свободные хлебопашцы», которые получали свои наделы в собственность. Инициатором указа выступил граф Сергей Петрович Румянцев, но Александр I смог воспользоваться его частной инициативой, чтобы превратить ее в общий закон, где впервые публично объявлял свою приверженность идее отмены крепостного права путем освобождения крестьян с землей за выкуп[223].

Однако нельзя не заметить, что этот указ выбивался из общей последовательности реформ, не обсуждался в Негласном комитете, который вообще очень редко собирался в 1803 году, и возник практически случайно. Граф Сергей Румянцев, родной брат министра коммерции графа Николая Румянцева (оба были сыновьями знаменитого екатерининского полководца Петра Александровича Румянцева) был введен Александром I в Государственный совет 21 апреля 1802 года, но уже спустя полгода ушел со службы. Его репутация в русском обществе была двойственной: так, широкую известность имела его страсть к игре в карты (о чем пишет, например, князь Петр Андреевич Вяземский), и в возмещение карточных долгов он был вынужден выставлять на торги свои имения с тысячами крепостных. Сутью же его инициативы становилась возможность продавать землю самим крестьянам, причем на условиях, которые определяют именно помещики при общем регулирующем контроле со стороны государства.

С. П. Румянцев обосновал свой проект в специальной записке, которая была им подана в конце 1802 года через Новосильцева Александру I, а тот передал ее на рассмотрение в Государственный совет, который ее в целом одобрил, несмотря на возражения отдельных сановников, традиционно опасавшихся прикасаться к освобождению крестьян в любой форме, боясь «превратных толков» и бунта. Такое благодушие Государственного совета, несомненно, было связано с тем, что меры, предложенные в записке Румянцева, отвечали интересам дворянства, поскольку «многие помещики находят выгоды чрезвычайные увольнять лично крестьян из платы [имеется в виду подушный оклад. – А. А.], следственно уволили бы их охотно и целыми селениями, когда бы в том находили против продажи преимущество»[224].

Попытка Румянцева представить себя филантропом, по мнению многих современников, была лишь способом выслужиться перед императором после многочисленных отставок – как едко заметил Ф. В. Ростопчин, «в четвертый раз в службу или двухаршинной ленты голубой». Отмечалось также, что сам граф Сергей Румянцев отпустил в вольные хлебопашцы лишь пару сотен крестьян. Отсюда возникла и весьма неожиданная реакция Лагарпа на принятие указа: вместо горячего одобрения, казалось бы, дарованию крестьянской свободы Лагарп встревожился, «ибо с трудом поверить мог, что тот, кто пример подал, чистые имел намерения». Дошедшие до швейцарца сведения подтверждали вышеприведенные слова Ростопчина о Румянцеве: «Зная сего человека, можно ли не встревожиться? Меж тем позднее уверили меня, что дал он вольную всего пяти семействам, что единственной его целью было добиться у Вас орденской ленты, но Вы его разгадали вовремя». Лагарп предупреждал Александра I в письме, что эта мера принята была поспешно и возбудила в обществе много толков, компрометирующих императора, и даже слухи о «предвестии революции»; между тем, этот закон только тогда приведет к успеху, способствуя процессу отмены крепостного права, когда «все к этой мере подготовлено и отпуск на волю казался бы не чем иным, как упрощением способа управления»[225].

Дальнейшее показало правоту скептических оценок действенности указа: в российских социально-экономических условиях первой четверти XIX века перевод крестьян в вольные хлебопашцы так и не получил широкого распространения. Если первые землевладельцы, воспользовавшиеся новым законом, действительно вывели из крепостной зависимости значительное количество людей (воронежский помещик Андрей Александрович Петрово-Соловово отпустил на волю 5 тыс. человек со всей землей, с рассрочкой выкупной платы в 1,5 млн рублей на 19 лет; князь Александр Борисович Куракин освободил 3 тыс. крестьян за 1 млн 100 тыс. рублей с рассрочкой на 25 лет), то в последующем правительству не удалось создать выгодные для помещиков условия освобождения. Общее количество освобожденных на основании указа оказалось ничтожным в общероссийском масштабе – 47 153 души мужского пола[226], и следовательно, человеколюбивые намерения Александра I остались лишь на бумаге.

В марте 1803 года произошло событие, которое лишний раз продемонстрировало противоречивость развития реформ – в данном случае в отношении уже многократно обсуждавшихся «конституционных прав» Сената. Тот впервые решил воспользоваться своим правом представления, возразив на уже утвержденный Александром I и получивший силу закона доклад военного министра генерала Сергея Кузьмича Вязьмитинова от 5 декабря 1802 года. Согласно этому докладу, молодым дворянам, состоящим в унтер-офицерах, но еще не достигшим офицерских чинов, разрешалось подавать в отставку не ранее, чем по истечении 12-летнего срока военной службы (правда, существовали оговорки, разрешавшие увольняться ранее этого срока по болезни или переходить на статскую службу без повышения). Данная мера была вызвана явной нехваткой в армии нижних чинов из дворянства, поскольку значительное количество дворянских отпрысков, вступавших в армию, или вскорости получали офицерское звание по семейным протекциям, или подавали в отставку. Тенденцию «заставлять» дворянство проходить действительную службу, вразрез со сложившимися у дворян «вольными» привычками екатерининского времени, Александр I вполне унаследовал у своего отца.

Сенат же выступил с заявлением, что эта мера противоречит Жалованной грамоте дворянству, полностью освобождавшей дворян от обязательной службы. Генерал-прокурор попытался не допустить сенатского представления, зато дворянство обеих столиц горячо поддержало сенаторов[227]. У «сенатской оппозиции» даже появились свои вожди, имена которых передавались из уст в уста с надеждой, что они не дадут больше министрам «обманывать Государя».

Однако в итоге эта демонстрация привела ровно к противоположному результату: 21 марта 1803 года Александр I