Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

надеждах и страхах – так, как мы с вами были откровенны сегодня. Дружба требует усилий, а иногда и риска».

На этом я хотел закончить, мои последние слова прозвучали как мудрый совет. Но Соня смотрела на меня так пристально и в этот момент я почувствовал такую связь с ней, что мои следующие мысли вырвались наружу сами собой.

«А теперь все они ушли, – сказал я. – Все. И я остался в одиночестве и пытаюсь удержать воспоминания, в то время как мой разум слабеет».

Я потянулся за салфеткой и промокнул глаза. Мне было трудно скрыть нахлынувшие на меня эмоций, и некоторое время мы сидели молча. Соня продолжала смотреть на меня темными нежными глазами.

«А теперь мой вопрос к вам, хорошо?» – спросил я через пару мгновений.

Она кивнула, выпрямилась на стуле и расправила плечи.

«Мой вопрос таков: каким был для вас наш сегодняшний разговор? Что вы…»

Прежде чем я успел закончить, из ее глаз хлынули слезы, и она даже не попыталась остановить их, продолжая громко всхлипывать: «О, доктор Ялом, спасибо вам, спасибо. Это самый душевный разговор, который у меня когда‐либо был… Никто никогда не делился со мной таким сокровенным и важным. Я буду помнить наш разговор всю жизнь. Теперь я знаю, что такое дружба. Теперь я знаю, на что это похоже. Спасибо вам за это чувство».

Соня не пыталась остановить слезы, и вскоре вслед за ней вновь прослезился и я: я плакал из‐за себя, из‐за своей ушедшей жены и друзей, а главное, из‐за этой молодой женщины, которая так старалась наладить свою жизнь после такого ужасного начала.

—

Несколько дней спустя Соня написала мне электронное письмо, в котором выразила благодарность за встречу, столь много перевернувшую в ней. «Я только надеюсь, что когда‐нибудь смогу предложить столь же мощный опыт своим собственным клиентам», – написала она.

«Соня, – ответил я, – уверен, что вы станете превосходным психотерапевтом. В вас это заложено. А в моменты сомнений или тревог, пожалуйста, перечтите это сообщение от меня».

Это не просто слова. Я был глубоко тронут тем, что ей пришлось пережить, а также ее страстным желанием учиться и быть полезной. И я был впечатлен и благодарен ее спокойному присутствию и участию в момент, когда я плакал. Она заслуживала поддержки, которой никогда ни от кого в своей жизни не получала, и я был рад оказать ее. Хотя во мне есть вещи, которые мне не нравятся, я отдаю должное своему желанию помогать другим и не стесняюсь выражать добрые и позитивные чувства по отношению к своим пациентам и студентам.

Это стремление ободрять и поддерживать имеет свою предысторию, о которой я задумался после переписки с Соней. Много десятилетий назад, вскоре после окончания обучения в области психиатрии, я подал заявление на получение должности преподавателя в Стэнфордском университете. Тогда мне удалось встретиться с Дэвидом Гамбургом, председателем недавно созданного отделения психиатрии. После очень короткого собеседования я был поражен, когда он тут же предложил мне должность ассистента профессора. На следующий день, посоветовавшись с Мэрилин, я согласился и продолжил свою академическую карьеру в Стэнфорде.

С тех пор я часто задавался вопросом, почему он предложил мне такую отличную должность после столь краткого собеседования. У меня не было внушительного послужного списка, а должность профессора, предполагавшая, кроме прочего, значительную академическую свободу, была весьма почетной. Ответ я узнал тридцать лет спустя. Доктор Гамбург, упаковывая вещи из своего кабинета для переезда в новое здание, наткнулся на рекомендательное письмо, присланное ему несколько десятилетий назад Джоном Уайтхорном, заведующим кафедрой психиатрии в университете Джона Хопкинса, где я проходил соответствующую ординатуру. Поскольку доктор Уайтхорн умер много лет назад, доктор Гамбург счел возможным поделиться со мной этим письмом. Я не знал, чего ожидать. Доктор Уайтхорн был замечательным учителем, патриархом, которого я безмерно уважал. Но он всегда держался довольно отстраненно и за время моей трехлетней ординатуры редко общался со мной по душам. Всегда одетый в накрахмаленную белую рубашку, коричневый костюм и галстук, он был уважаемым профессором, перед которым мы, стажеры, благоговели, одновременно испытывая страх.

Письмо потрясло меня. Последняя строчка гласила: «Доктор Ялом был необычайно творческим студентом, и я считаю весьма вероятным, что он будет тем, кто продвинет американскую психиатрию вперед».

Я понятия не имел, что он был обо мне такого высокого мнения, и мне было приятно наконец‐то узнать об этом. Но с тех пор меня часто посещала мысль: «Как жаль, что я не увидел это письмо много лет назад». Или точнее: «Жаль, что доктор Уайтхорн не сказал мне эти слова лично». Это радикально изменило бы мое отношение к себе, придало бы больше уверенности, уменьшило бы тревожность, заставило бы меня не чувствовать себя незваным гостем в университете, забравшимся в окно веранды!

Именно поэтому я высказал Соне свои восторженные чувства по отношению к ней и к ее будущему, которое станет намного богаче прошлого. С годами я понял, что мы не должны скупиться на похвалу – ни пациентам, ни друзьям, ни коллегам. Если мой шестидесятилетний опыт работы с внутренними проблемами людей чему‐то и научил меня, так это тому, что внешняя уверенность и успешность человека часто не имеют ничего общего с тем, что он чувствует в глубине своей души. Никогда не знаешь, кому на самом деле отчаянно нужно услышать слова одобрения или почувствовать любовь.

Глава 21

Прекрасное начало

Действительно, начало жизни у Сони было практически наихудшим из тех, о которых мне когда‐либо приходилось слышать. По удивительному совпадению, начало жизни у Ричарда, консультация с которым состоялась у меня на следующее утро, было одним из лучших. Это был необычайно уравновешенный и красивый сорокавосьмилетний австралиец с правильной, хорошо поставленной речью, внешне похожий на Пола Ньюмана средних лет. Я легко мог представить, как он беззаботно прогуливается по голливудской площадке после целого дня съемок фильма о Уолл‐стрит: его пальто перекинуто через плечо, безупречную улыбку золотит послеполуденное солнце.

Уверенно взяв инициативу в свои руки, Ричард сначала в восторженных выражениях рассказал о своих родителях, которые долгое время были генеральными директорами весьма успешных фирм, а теперь наслаждались своим временем на пенсии, путешествуя по миру в стиле лакшери, неторопливо обходя музеи Парижа или преодолевая Большой Барьерный риф. Затем он рассказал, что пошел по их стопам в карьере и в течение последних десяти лет был генеральным директором процветающего инвестиционного банка.

Ричард прожил счастливую, ничем не омраченную жизнь: лучший выпускник школы, президент класса в престижном колледже, затем – выдающийся студент факультета бизнеса. Более того, он был счастлив в браке, в