Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

был этот вопрос, но там длинный список! Межличностное обучение, экзистенциальные факторы, универсальность… и еще некоторые».

«Отлично. Ставлю вам четверку с плюсом. И, к сожалению, тройку с минусом себе».

«Нам обоим нужно будет позже пробежаться по своим конспектам, – сказала она с улыбкой. – Значит, тот год в Тавистоке можно назвать для вас неудачным?»

«Да. За весь год у меня не было ни одного нормального общения с коллегами. Ни один из преподавателей ни разу не обратился ко мне, не пообедал со мной, не поговорил по душам. Это было не очень весело, но здорово для разработки моих идей и написания статей».

Затем Милли спросила, где я жил в тот год, и мы разговорились о доме с соломенной крышей на Редингтон‐роуд, где жили также Мэрилин и трое старших детей. Я вспомнил несколько конкретных улиц и парков по соседству, а Милли помогла определить их названия. Я внезапно вспомнил магазин сладостей, который мой сын Виктор любил посещать каждый день после школы. Ощутил странное волнение, когда эти давно забытые фрагменты моей жизни начали всплывать из глубоких тайников памяти. Дальше по улице раскинулся парк Хэмстед-Хит, а рядом с домом находилось древнее кладбище, где мы с Мэрилин часто прогуливались, останавливаясь, чтобы прочитать едва различимые надписи на надгробиях XVI века.

«Я хорошо знаю это кладбище! – воскликнула Милли. – Я живу прямо за углом».

«Знаете, Милли, вы меняетесь у меня на глазах. Вы изменились, стали гораздо более оживленной, чем были всего пятнадцать минут назад. Почему?»

«Возможно, это как‐то связано с тем, что автор моих учебников болтает со мной и рассказывает, какой архаичной и чопорной была клиника в Тавистоке. У меня даже немного кружится голова. Могу я спросить еще?»

«Конечно, Милли. Мне нравится этот разговор, и не только потому, что он пробуждает яркие воспоминания, о которых я позабыл, но и потому, что вам, кажется, весело».

«Да».

«Уже не так скучно?»

«Ни капельки. У вас есть какие‐нибудь еще воспоминания о Лондоне?»

«Да, еще один человек сейчас проявляется в моем сознании. Он никакого отношения к психиатрии не имеет. Это кто‐то знакомый… Круглолицый, седые волосы, сигара… Черт, как же его зовут? Ах! Алекс. Алекс Комфорт. Я не вспоминал о нем уже несколько лет».

«Алекс Комфорт? – удивленно переспросила она. – Вы имеете в виду того самого Алекса Комфорта, который написал „Радость секса“?»

«Да, тот самый парень. И книга. Забавно, что она разошлась миллионным тиражом, но Алекс всегда ворчал по этому поводу».

«Почему? Он, должно быть, сколотил на этом состояние».

«Так и было. И большую часть денег Алекс раздал. Его интересовало все – какой у него был ум! И он был невероятно плодовитым, написал около пятидесяти книг: романы, поэзию, социальную и литературную критику. Но только эта книга привлекла к себе всеобщее внимание. Вот что его раздражало. С другой стороны, секс всегда хорошо продается».

«Я помню, как стащила эту книгу с полки моих родителей и хихикала над рисунками. Я чувствовала себя такой хулиганкой! Как вы с ним познакомились?»

«На самом деле моя роль во всем этом второстепенна. Алекс обожал мою жену Мэрилин; думаю потому, что она была одновременно красивой женщиной и редким человеком, с которым он мог обсуждать как средневековую историю, так и современную теорию литературы. Внешность ли ее тому виной, или ум, но он чувствовал потребность постоянно видеться с ней, поэтому часто виделся с ним и я. Он был настоящим гением. И забавным. Спустя годы Алекс переехал в Калифорнию, и мы там с ним тоже виделись. Я помню, что ему каким‐то образом оторвало пальцы на одной руке, и это приводило в восторг моего младшего сына Бенджи, который настаивал на том, чтобы осматривать оставшиеся обрубки всякий раз, когда Алекс приходил в гости».

Наш час летел незаметно, и, несмотря на то что мне было весело возвращаться ко всем этим воспоминаниям, нужно было переключиться на ее проблемы.

«Милли, – сказал я, – вы определенно заставили мой мозг трудиться. Но эта сессия не обо мне. Давайте уделим несколько минут тому, чтобы разобраться, что происходит здесь и сейчас. Вы пришли ко мне с очевидной проблемой, и все же в основном мы говорили обо мне. Честно признаюсь, я немного волнуюсь. Было ли это хоть в некоторой степени вам полезно?»

«Хм‐м‐м, – сказала она, на мгновение задумавшись. – Ну, как я уже говорила ранее, последние несколько месяцев мне все казалось таким скучным и унылым. Не было никаких сил. Это происходит со мной в любой обстановке, и я почувствовала, как это состояние вновь охватывает меня, в начале нашей сессии. У меня просто нет мотивации. Но как только вы начали рассказывать о своих днях в Лондоне, все изменилось, и я почувствовала интерес, даже прилив сил».

«Что‐то изменилось».

«Да, вы каким‐то образом взбодрили меня».

«Отдайте должное и себе самой, Милли. Вы инициировали эту перемену, когда спросили по поводу моих воспоминаний о Тавистокской клинике».

«Это правда, вы просили меня задавать вам вопросы. Немногие терапевты таким образом вовлекли бы пациента в сеанс. Вы действительно доверились. Я думаю, ваша открытость помогла мне почувствовать себя в большей безопасности и… как это… перестать постоянно думать о себе».

«Вы воспользовались этой возможностью и извлекли огромную пользу для себя, гораздо больше многих. Этот опыт показался вам полезным?»

«О да. Очень даже. По крайней мере, насколько я могу судить прямо сейчас».

«Я рад. Но это, конечно, не означает, что такая трансформация навсегда! У нас не было времени поговорить о вашей личной терапии, но было бы здорово, если бы вы могли поработать с кем‐то, кто поможет вам продолжать находить радость. Я пришлю вам несколько имен после сеанса, хорошо?»

Она кивнула, затем спросила: «Можно мне задать еще один вопрос, пожалуйста? Кажется, рискованным предлагать ответить на любой вопрос, который у меня может возникнуть. Но вы сделали это так просто. Как вам удается такое?»

«Что ж, я нахожусь на том этапе своей жизни, когда это не так сложно. Отчасти потому, что меня больше не волнует, что обо мне думают другие. Я тот, кто я есть, и в девяносто лет в этой связи вряд ли что‐то сильно изменится. Еще мне не так важно, что подумают другие специалисты в данной области. Я никогда не шел в русле основных направлений психологии или психиатрии – будь то краткосрочная терапия, ориентированная на симптомы, или психофармакологические решения для излечения любых проблем, – хотя для всего этого, безусловно, есть свои точки применения. Так что на протяжении многих лет я уже сталкивался с некоторым скептицизмом и сопротивлением. Но знаю,