Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

идеи о браке в различных религиозных традициях, что привело к тому, что он всю свою дальнейшую жизнь посвятил философским исследованиям.

Я подумал, что Дагфинн был прав в том, что я не мог просто указать Ричарду направление мысли. Более того, Ричард не мог просто нанять других людей для проведения исследований интересующих его вопросов, назначить их как менеджеров для проекта по образу того, как он делал это на работе. Тогда идея аналитического центра отпадает – Ричарду придется делать открытия самому. Возможно, мне удастся разжечь его любопытство и просто слегка подтолкнуть в том или ином направлении. В течение следующих нескольких дней я размышлял о множестве вещей, которые мог бы – и должен был – обсудить с Ричардом, будь мой старый мозг более гибким. Почему эти масштабные вопросы так волновали его? Влияют ли они на то, как он относится к своей жене? Вызваны ли они беспокойством о его внуках? О его нерожденных правнуках? Помогли бы ему ответы на такие метафизические вопросы сделать этот мир лучше? Какого мира он хочет для своих потомков? Как воспринимает вклад мудрости и любви Конфуция, Христа, Будды и Далай‐ламы?

О, я так надеялся, что он попросит меня провести с ним еще один сеанс. Теперь я чувствовал себя во всеоружии! У меня было что сказать по поводу «поиска Ричардом ответов на великие метафизические вопросы». Какое облегчение! Да, да, у психотерапии все же существуют ответы на такие личные экзистенциальные вопросы и размышления, которые делают Ричарда, да и всех нас, по‐настоящему богатыми духовно!

Увы, мои удовлетворенность и уверенность были недолговечными. Как я сказал на сеансе с Соней, в начале моей карьеры мощным источником моего вдохновения было то, что великие умы тысячелетиями работали над этими важными вопросами о жизни и ее смысле и что их наблюдения могут помочь людям, находящимся в отчаянии. С одной стороны, привнести эти идеи в психотерапию значило бы, несомненно, обогатить ее, поскольку большая часть этой мудрости могла быть полезна тем, кто попал в беду. С другой стороны, возможно, люди трудятся над разрешением этих вопросов тысячи лет именно потому, что никто не смог дать на них исчерпывающие ответы. Возможно, такие вопросы неразрешимы, а потому вечны. Возможно, мучиться из‐за них – это наша судьба, неизбежный аспект человеческого существования.

Увы, мое сознание вновь ускользает, мой ум теперь, возможно, имеет тенденцию переключаться на имплицитно запоминаемое, а не на ясные эксплицитные рассуждения. Возможно, я случайно наткнусь на какие‐то ответы для себя, но в целом мне придется предоставить будущим поколениям психотерапевтов и философов разбираться в том, как психотерапия может сориентировать человека в решении этих важных вопросов.

Глава 22

Ах, деменция, деменция

Разговаривая с Джонатаном, врачом первой помощи из Южной Калифорнии, я ловил каждое слово. Его проблемы очень точно отражали мои собственные. Джонатан сказал мне, что с каждым днем, с каждой неделей его память все больше рвется в клочья. Ухудшения стали заметны примерно за год до нашей встречи: сначала он с трудом запоминал имена людей, а затем его дочь заметила, что отец часто повторяется в разговоре. За последние четыре месяца это участилось настолько, что его взрослые дети недавно высказали предположение, что пора бы ему подумать о выходе на пенсию. Услышать это было для него шоком. Джонатан все еще чувствовал себя способным компетентно заниматься врачебной практикой, однако знал, что судьба его предрешена.

Джонатана постоянно преследовали тяжелые мысли. Было ли это нормальным снижением умственных функций в связи со старением? Или это более агрессивное слабоумие по типу болезни Альцгеймера? Насколько быстрым будет его умственное угасание? Кем бы он был, если бы не работал? Как бы проводил время? Его жена умерла некоторое время назад, а дети жили своей жизнью в другом месте. У него были друзья, но он стыдился признаться им в своих проблемах и избегал встреч. Что тут можно поделать? Старость отнимает у него воспоминания, работу, дружбу – все, что он любит[23].

Конечно, я не мог предложить Джонатану с ходу никаких решений, но глубоко сочувствовал ему и поделился своими собственными страхами. Вместе мы рассмотрели некоторые изменения, которые он мог бы попытаться внести: например, попробовать избавиться от стыда и поделиться своим состоянием с близкими. В конце концов, они гораздо чаще оказывали поддержку и сопереживали ему, чем критиковали.

Мы также рассмотрели непосредственно проблему самоубийства, о котором Джонатан серьезно думал. Он заверил меня, что у него нет намерения покончить с собой в ближайшем будущем, но ему хотелось бы знать мое мнение. Кажется, я упоминал одну из принципиальных идей Ницше о том, что человек должен «умирать в свое время». Возможно – точно не помню, – упомянул, что Мэрилин была неизлечимо больна, страдала от сильных болей и в конечном счете согласилась на эвтаназию[24]. Я думаю, это был важный разговор для нас обоих, и я обнаружил, что делаю много заметок в своем блокноте. Ближе к концу сеанса я также поймал себя на мысли: «Какую помощь могу предложить ему, если не способен помочь себе сам?»[25]

Я закончил сеанс, чувствуя себя очень расстроенным из‐за Джонатана. Возможно, если бы у нас было больше времени, если бы я был моложе и у меня оставались силы на долгосрочную терапию, была бы возможность предложить реальную помощь. В глубине души я чувствовал именно так. Но другой голос возразил на это, что, даже если бы у нас было больше времени, я мог бы лишь составить ему компанию в путешествии к потере памяти, не более того. Мы могли бы поразмышлять о хорошо прожитых жизнях, о семье и карьерном успехе. Но это было бы слабым утешением перед лицом переживаемой немощи и упадка по мере нашего приближения к могиле.

А в этот единственный час? Все, что я мог предложить в конечном счете – это момент общения и имена нескольких отличных психотерапевтов. Ничего больше.

—

Каждый день происходит что‐то, что напоминает о моем собственном будущем, о моем собственном слабоумии, о моем собственном отчаянии. И, возможно, о моей смерти. Смерть. Я редко использую это суровое слово в размышлениях один на один с собой. А использую более приемлемое, например… например…. Как это раздражает! Мой стареющий мозг не позволяет подобрать более приемлемое слово. Я бросаю поиски и возвращаюсь к вопросу о моем собственном будущем как психотерапевта[26].

Я не могу представить свою жизнь без помощи другим. Кто я, если не психотерапевт? И что, если уже не преподаватель и не писатель,