Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

приказом велел петербургской полиции убрать икону и доложил об этом императору, после чего вечером того же дня Александр I имел объяснение с матерью, закончившееся ее решительным требованием убрать из Петербурга самого Палена. 16 июня перед обедом император передал Беклешову распоряжение для Палена отбыть во вверенные ему (среди прочих должностей) Остзейские губернии. Оскорбленный этим распоряжением – а точнее, предпочтением, которое в данном конфликте Александр выказал противной ему стороне, – и исполненный самонадеянности, Пален потребовал в таком случае своей отставки со всех должностей и собрался тем же вечером с семьей выехать в Ригу. Он, несомненно, полагал, что Александр захочет вернуть его, поскольку царь слишком зависим от него в делах управления империей. Но на следующий день, 17 июня, отставка Палена была принята[188].

Личная роль Александра I в этой истории как будто оставалась скрытой, но, по словам Чарторыйского, многие обратили внимание, что вечером накануне 16 июня и даже утром того самого дня Александр принимал от Палена рапорты по различным делам, «ни в чем не изменив своей манеры обращения, и обошелся с ним, как обыкновенно», а уже через час фактически выслал из Петербурга. Но есть даже более важное соображение: ведь еще в 1797 году Новосильцев предлагал использовать икону и стечение народа вокруг нее как толчок для политических преобразований. Получается, что если Александр и не сам придумал всю эту историю с иконой, то он воспользовался ею ровно так, как четыре года назад предлагал его друг!

Падение Палена действительно означало резкие перемены в соотношении сил вокруг Александра I. Поэтому совершенно не случайно, что ровно через неделю после этого «молодые друзья» наконец приступили к действиям. 24 июня с согласия императора на свое первое заседание собрался Негласный комитет. Это произошло в Каменноостровском дворце – новой летней резиденции Александра I, расположенной на окраине Петербурга, на берегу одного из невских протоков, подальше от традиционных «центров власти», и поэтому император там чувствовал себя свободнее. К тому же прямо по другую сторону реки находилась дача Строганова (где гостил и Новосильцев), и это облегчало друзьям непосредственный доступ к царю. Их совместные заседания во дворце с этого времени проходили, как правило, раз в неделю следующим порядком: в тот день все они являлись к обеденному столу, а затем «после кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшую туалетную комнату, непосредственно сообщавшуюся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и Государь»[189]. Так охранялась тайна их собраний. Основным организатором повестки дня Негласного комитета стал Новосильцев, который 9 июля получил звание действительного камергера, позволившее ему переехать в дворцовые покои и постоянно находиться рядом с Александром. Ход обсуждения на заседаниях фиксировал на бумаге Строганов, к тому моменту исполнявший обязанности обер-прокурора 1-го департамента Сената. Кочубей также получил должность, приблизившую его к императору, – 23 июля его произвели в сенаторы «с повелением состоять при особе Его Величества»[190]. Эти назначения обеспечивали официальный доступ друзей не только лично к царю, но и к проектам государственных преобразований.

Непосредственные результаты работы Негласного комитета мы обсудим в следующей главе, но прежде необходимо разъяснить важный аспект: в реформаторскую деятельность на самом высшем уровне теперь вступали личные друзья Александра I, и в этом можно вообще усмотреть одну из особенностей его царствования. При этом императора и человека, который хотел с ним сблизиться и установить личные отношения, объединяли не только общность мыслей, верность идеям Просвещения и т. д. Их объединяли еще и общие чувства – уникальные для двоих, которыми именно потому можно со всей полнотой души делиться друг с другом. В этом как нельзя сильно сказалась эпоха сентиментализма в культуре того времени, впервые оценившая в отношениях между людьми значение не только идей, но и совместных переживаний.

Уже переписка юного Александра с его первым другом Виктором Павловичем Кочубеем (увы, не сохранившаяся целиком) была наполнена излияниями в адрес друга, которого любят с «безграничной привязанностью» и «со всей нежностью сердца»[191]. За 9 лет такого отношения со стороны великого князя Кочубей также воспитал в себе глубокую преданность личности своего друга. Покидая Дрезден, он писал: «Я уезжаю, поскольку считаю, что обязан вернуть долг великому князю Александру; я уезжаю, ибо полагаю, что все благородные люди должны объединиться вокруг него и направить все свои усилия, чтобы исправить бесчисленные беды, принесенные его отцом своей родине; и после этого, если он захочет взять меня на службу, я отдал бы ему все, что могу»[192].

Сходным сентиментальным пафосом были наполнены и отношения Александра с Чарторыйским, который, например, вспоминал слова Александра на памятной встрече в 1796 году о том, что «свои чувства он не может доверить никому без исключения, так как в России никто еще не был способен их разделить или даже понять их», и только теперь он «получит возможность говорить откровенно, с полным доверием».

Примеры сочетания, с одной стороны, идейной близости, а с другой – чувствительности хорошо демонстрирует переписка Александра с Лагарпом в тот момент, когда последний из строгого учителя становится его другом и открыто признается в душевной близости к ученику: «Ваши речи, Ваши чувства, все, что до Вас касается, навеки в сердце моем запечатлены. […] О дорогой мой Александр, позвольте назвать Вас так, дорогой мой Александр, сохраните дружеское Ваше расположение, кое Вы мне столько раз доказывали, а я Вам до последнего вздоха верен буду». И ведь именно Лагарп сознательно развивал у юного Александра культ дружбы, учил, что она есть «драгоценное достояние человека» и отвечает естественному побуждению человека «раскрыть душу», правда, в то же время предупреждая его, что друзья будут склонны злоупотреблять доверием императора, а потому сближаться с ними нужно «с великой осмотрительностью»[193].

С 8 августа 1801 года Лагарп вновь находился в Петербурге – он воспринял тот призыв о помощи, с которым Александр к нему обратился 9 мая, как прямое приглашение приехать. Тем самым и швейцарец присоединился здесь к числу личных друзей царя, обсуждавших реформы. Хотя он не участвовал (за исключением одного раза) в заседаниях Негласного комитета, но Александр говорил, что там всегда для него приготовлено место, а о проектах преобразований царь беседовал с Лагарпом в еще более частной обстановке, нежели возникала на тайных собраниях молодых друзей во дворце. Александр I навещал учителя, иногда даже дважды в неделю, в его петербургском доме (а потому из опасения пропустить очередной визит императора, для которых не могло быть установлено четкого расписания, Лагарп старался всегда быть у себя и даже не ходил в гости), а затем швейцарец подводил итоги важных разговоров, посылая