Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

Александру их резюме и новые предложения. «Очень часто, – вспоминает Лагарп, – император находил меня в домашнем халате, все выглядело как если бы юный друг пришел дружески поболтать со стариком, который его вырастил. Однако именно в часы этих непринужденных бесед, избавленные от любопытного внимания придворных, так сказать, украдкой, между нами возбуждались те важные вопросы, которые приводили к возникновению моих писем и записок»[194].

О том, насколько непринужденными и дружескими бывали всегда и беседы участников Негласного комитета, свидетельствует обмен письмами после одного из заседаний, состоявшийся между Александром I и Строгановым. Граф в пылу спора слишком запальчиво отстаивал свою позицию и теперь чувствовал вину: «Я вынужден, Государь, принести Вам свои извинения за ту резкость, которую я проявил вчера во время нашей дискуссии». Строганов признает, что она «не соответствует правилам приличия», а Александр слишком снисходительно к нему относится и «не указывает на непристойность его поведения». Но в ответ Александр ему пишет:

Мой дорогой друг, я думаю, что вы совсем сошли с ума! Как можно ставить на вид и обвинять вас в том, что служит наилучшим доказательством вашей заинтересованности во мне и вашей любви к общественному благу? Поверьте, что я никогда не досадовал на вас и даже в разгар спора с вами отдаю должное чувствам, которые вами движут. Помилуйте, хватит объяснений, столь мало соответствующих дружбе, которая нас объединяет. То, что непристойно на публике, очень даже годится, когда мы одни, и самое большое доказательство дружбы, которое вы мне можете предоставить, – это бранить меня как следует, когда я того заслуживаю[195].

Действительно, Александру необходимо было это простое дружеское общение, он тяготился «наружным величием сана императора», стараясь проявлять его как можно меньше. Император часто выходил на улицу один, даже без слуг, не требовал к себе особых знаков почтения и даже удостоился упреков от матери, посчитавшей, что его «появления в обществе утратили свой блеск» и это плохо сказывается на уважении со стороны подданных. Видимо, эти упреки задевали Александра, а потому он специально попросил Лагарпа понаблюдать за ним на одном из приемов и проверить, как он справляется с поведением монарха – Лагарп заключил, что тот «играет свою роль превосходно», хотя его выдает некоторая поспешность в движениях и отсутствие уверенности на лице. В который раз приходится отдать должное актерскому таланту Александра и одновременно констатировать то, в чем он признавался в дружеском кругу: Александр только играл роль императора, но себя таковым отнюдь не чувствовал.

Эти качества, удивительные в носителе высшей власти в России, продолжали привлекать к Александру новых друзей после восшествия на престол. Уже на десятый день царствования 28-летний коллежский асессор Василий Назарович Каразин, служивший в канцелярии Д. П. Трощинского, во время работы во дворце смог оказаться в пустом императорском кабинете и положил на рабочий стол Александра I свое письмо. В нем выражались самое искреннее восхищение молодым императором и надежды на скорое принятие «непреложных законов», то есть конституции, улучшение судов, сокращение излишних государственных расходов и ограничение крепостного права через утверждение у крестьян собственности. Александр был в восторге от письма, поскольку все эти идеи совпадали с его собственными, и повелел разыскать автора. Так Каразин был представлен царю, который, когда они остались одни, удостоил его «в кабинете своем заключить с чувством в свои объятия» и разрешил являться сюда к нему без доклада, а также переписываться с ним. В дальнейшем Каразин выполнил несколько личных поручений Александра, свидетельствовавших о доверии царя к нему, а также направил ему целый ряд записок по вопросам реформ[196].

А еще одним преданным другом Александр I обзавелся в 1802 году, когда в мае впервые посетил Дерптский университет и выслушал там приветственную речь от декана философского факультета, 35-летнего профессора физики Георга Фридриха Паррота, а затем в конце октября принял его в Петербурге. Паррот приехал туда для решения вопросов по обустройству своего университета, но подлинной его целью было личное сближение с императором. Благодаря мимолетной встрече в Дерпте и благоприятной реакции Александра на его речь Паррот угадал в нем схожую с собственной «любовь к общему благу», стремление улучшать жизнь своих подданных, даруя им свободу и просвещение. На встрече в кабинете Зимнего дворца император и профессор успели обсудить не только университетские проблемы, но и защиту прав «угнетенных», под которыми Паррот имел в виду крепостных в Остзейских губерниях – но главное, они прониклись самой искренней и глубокой взаимной дружбой. Паррот позже в подчеркнуто эмоциональном ключе описывал возникновение этих личных отношений. Так, идя навстречу профессору, Александр протянул ему руку[197]:

Я схватил ее, чтобы прижать к сердцу. Я уже принадлежал ему. Он однако же подумал, что я хочу ее верноподданно поцеловать, и отдернул ее. В одно мгновение укоризненный взгляд с моей стороны известил его об ошибке. Он протянул мне ее снова. Я прижал ее к сердцу с неизъяснимым чувством. Он взял меня за плечи, обнял с нежностью обеими руками и повел на несколько шагов прочь от места этой сцены. – О, Природа! Не существует препятствий, коих не могли бы преодолеть сердца, которые Тебе принадлежат. Как чудесно поняли мы друг друга!

А по итогам встречи Паррот ощутил, что благодаря новой дружбе «теперь принадлежал всему человечеству, братался с тысячами, которым мог плодотворно служить». «К этому возвышенному чувству примешивалась и самая нежная и твердая привязанность к человеку, которому я теперь особенно принадлежал и который так же точно мне принадлежал, и тем самым в моей груди соединялось все, что может сделать человека счастливым»[198].

У этой крепкой эмоциональной привязанности к Александру, которую в большей или меньшей степени испытывал каждый из его друзей, была, к сожалению, и обратная сторона: от столь хорошо выраженного Парротом чувства, что император «принадлежал ему», был один шаг до желания подчинить императора своей воле, то есть управлять им ради реализации собственных проектов, направленных на всеобщее благо. И если к Парроту это искушение придет несколько позже, то Строганов уже при самом начале работы с Александром пишет, адресуясь другим членам Негласного комитета: «Поскольку у него мягкий характер, то способ иметь над ним необходимую власть, чтобы достичь блага, – это его поработить (фр. subjuguer). А поскольку он отличается большой чистотой принципов, то способ надежнее его подчинить – в том, чтобы основывать все на самых чистых принципах и на справедливости, в чем он не смог бы усомниться»[199].

Тем самым соединение вместе личного и государственного в отношениях друзей к Александру I порождало у