Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

прибыл Кочубей – это произошло 18 апреля. Уже через 4 дня, 22 апреля, Строганов, который хотя и находился все это время в столице, но не сумел пока подробно пообщаться с молодым императором, встретился с Кочубеем для долгой беседы, содержание которой тут же письменно изложил для себя[184]. Разговор коснулся прежде всего предложений по реформе государственного управления, которые содержались в записке Безбородко, переданной в руки Александра в 1798 году. Примечательно, что оба собеседника сошлись на тезисе Безбородко о необходимости сохранения сильной и единой исполнительной власти в руках монарха, так как этого требуют размеры и характер страны (как в свое время утверждал Монтескьё). И уже на следующий день Строганов встретился с Александром и узнал от него, что подготовка к реформам, нацеленным на ограничение самодержавия аристократической конституцией, уже началась.

Строганову тем не менее удается проговорить с императором «принципы реформ», которые граф также зафиксировал на бумаге. Они совершенно противоположны тем, что навязывает Александру общение с сановниками, заседающими в Государственном совете, – они исходят из мысли не о слабости, а о силе императорской власти, расширяя благодаря этому возможности реформ. В центре всего – принцип о том, что реформы должны быть делом одного лишь императора, а не вельмож из его окружения, а для этого тщательно приготовляться в полной от них тайне. Именно этой цели будет затем служить Негласный комитет. Также важна была высказанная Строгановым и одобренная Александром мысль о необходимости сперва начать с административных преобразований, а последующая затем конституция должна стать не чем иным, как следствием изменений в органах управления.

Сам же молодой император в разговоре с другом позволил себе гораздо более радикальные высказывания – те, с которыми никогда не смог бы выступить в Государственном совете. А именно, Александр признался, что желает обеспечить в России «слишком известные права гражданина» (то есть почерпнутые из знаменитой Декларации). Удивительно, но не только юный ученик Лагарпа или 20-летний великий князь Александр под гнетом отца, но и император Александр, месяц назад взошедший на трон, продолжает восхищаться идеалами Французской революции и буквально верит в ее девиз: «Свобода, равенство, братство». Свободу Александр понимает – и здесь Строганов с ним полностью солидарен – как возможность человека делать все, что он пожелает, лишь бы это не приносило вреда другому человеку (классическая трактовка эпохи Просвещения, в духе сформулированного Иммануилом Кантом «категорического императива», безусловного морального закона); для достижения этой свободы также требуется обеспечение прав собственности у всех граждан без исключения. На понятии равенства Александр настаивал, веря в возможность ликвидации сословных различий, считая, что никакие препятствия не должны мешать продвижению вверх по службе человека в соответствии исключительно с его заслугами, а не общественными связями. Таким явно высказанным «революционным» взглядам Александра не могла удовлетворить в качестве основы для реформ даже записка Безбородко, поскольку в ней слишком сильно ощущался дух сословного представительства, и император предложил Строганову вновь вернуться к труду Новосильцева, возникшему четыре года назад[185].

Обсуждение принципов реформ Строганов продолжил с Александром 9 мая, предложив ему детальный проект Негласного комитета и в тот же день сообщив Кочубею об одобрении этой идеи. Оба уже понимали тогда: им предстоит борьба с «екатерининскими стариками». Их не устраивало, что Александр вообще выносит важные вопросы реформ на обсуждение Государственного совета и терпит поражение, как в вопросе о запрете продажи крестьян без земли; по мнению Строганова, это свидетельствовало о том, «как мало порядка царит в мыслях императора», а Кочубей добавил, что из подобного образа действий Александра, допускающего «неопределенность в ходе преобразований», может произойти «громадное зло».

Тем не менее подкрепить Александра и собственными усилиями помочь ему устранить эту «неопределенность» друзья в тот момент еще не были в состоянии. Новосильцев прибыл из Лондона только 16 мая, вынужденный ожидать урегулирования едва не начавшейся из-за действий Павла I русско-английской войны. Но новых совместных встреч друзей тогда не последовало, поскольку в конце мая надолго заболел Кочубей. И лишь 18 июня в Петербург приехал князь Чарторыйский, которого Александр встретил со словами: «Хорошо, что вы приехали; наши ожидают вас с нетерпением». В мемуарах князь подчеркивал, что у императора был утомленный и грустный вид, который он не смог скрыть от друга, и было хорошо заметно, как трудно дались ему эти первые месяцы царствования[186].

И тем не менее накануне, 16–17 июня, Александру удалось самостоятельно добиться первого крупного успеха, который, несомненно, поднял его репутацию в глазах друзей, заставляя их поверить в его силы и цементируя их готовность стать его опорой при подготовке реформ. Молодой император удалил от себя ключевую фигуру среди бывших заговорщиков в своем окружении – графа фон дер Палена. Здесь впервые Александр как император проявил те качества, которые наблюдались у него с детства: с одной стороны, упрямство в достижении цели, с другой – умение тонко чувствовать ситуацию, приспосабливаясь к ней и используя в свою пользу, причем так, чтобы окружающие до последнего момента об этом не догадывались.

Александр I понимал, что клики Зубова и Палена соперничают друг с другом, и хотя, казалось бы, император признал определяющее влияние князя Зубова в деле государственных реформ, но в военном отношении он позволял Палену чувствовать себя полновластным хозяином. Это ощущение у Палена еще более усилилось, когда в начале мая он подавил брожения в петербургской гвардии, направленные лично против него и ставившие целью утвердить исключительное господство Зубовых – причем Александр в этой истории полностью опирался на Палена, отвечавшего за безопасность царя, и принял извинения от Зубовых, вынужденных оправдываться и уверять, что сами они не причастны к этой истории. В первой половине июня 1801 года, таким образом, по мнению иностранных посланников, именно Пален – «самая могущественная особа в империи и самое влиятельное лицо во всех внутренних и внешних делах»[187].

Подобное ощущение ввергло Палена в состояние абсолютной самоуверенности, в каковом он пребывал вплоть до неожиданного удара. Как выяснится позже, в этом будет заключаться «фирменный прием» Александра I – удалять от себя людей не через открытый конфликт, а напротив, своими милостями удостоверяя, что этого никогда не может произойти, а затем внезапно обрубать все связи. 13 июня 1801 года самоуверенность Палена заставила его совершить ошибку: он слишком явно напомнил вдовствующей императрице Марии Федоровне, что является организатором убийства ее мужа. Речь идет об истории с иконой, выставленной в часовне Воспитательного дома, который курировала императрица. В надписях на иконе можно было увидеть указание на мученическую кончину Павла I (и даже на призывы к возмездию), и это привлекало к ней народ на поклонение, которое быстро приобрело массовый характер. Пален собственным