Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

ту минуту, когда получил Ваше письмо, дорогой мой и истинный друг». Далее молодой император изливал свои чувства привязанности к учителю и надежды, что тот поможет Александру облегчить тяжесть первых дней царствования.

Давайте советы; будут они для меня поистине драгоценны на посту моем, который занял я лишь ради того, чтобы быть полезным моей стране и от новых бедствий ее оградить. Отчего не можете Вы перенестись сюда и опытностью своею меня направлять и оберегать от ловушек, в которые могу я попасться по молодости лет и, возможно, потому еще, что не знаком с коварством душ развращенных. Мы часто по себе судим и, сами добра желая, ласкаем себя надеждой, что все прочие того же хотят, а затем опыт доказывает обратное; тогда открываются у нас глаза, но, пожалуй, слишком поздно, когда зло уже свершилось[178].

Откуда же возник такой пессимизм Александра посреди, казалось бы, всеобщего ликования, которым он был окружен в эти дни? Да, в письме к Лагарпу четко звучат прежние ноты его убеждений – он не желает для себя высшей власти, а сейчас находится на троне, только чтобы принести стране облечение после павловского царствования и уберечь «от новых бедствий». Но к этому примешивается и дополнительный оттенок: Александр чувствует вокруг «ловушки», исходящие от «развращенных душ».

Под последними Александр, безусловно, имел в виду убийц Павла I, которые не просто окружали молодого императора, но и готовились теперь извлекать выгоды из удавшегося переворота. Заговорщики делились на две клики: вождем первой из них был граф П.А. фон дер Пален, опиравшийся на военную верхушку, то есть командиров размещенных в Петербурге полков; а второй – последний фаворит Екатерины II, светлейший князь П. А. Зубов вместе со своими клевретами, желавшими возвращения времен «августейшей бабки». Палену по сути принадлежала высшая военная власть в столице, и на вахт-парадах, которые Александр I продолжал проводить, следуя павловской традиции, он ежедневно находился рядом с Государем. Зубов же вновь переселился в принадлежавшие ему прежде покои Зимнего дворца – в знак особого «монаршего благоволения», и уже 13 марта, на первом же своем вахт-параде, Александр «взял князя Зубова под руку и дружески прохаживался с ним взад и вперед». Тем самым, по мнению заинтересованных внешних наблюдателей из иностранных посольств, зримым результатом переворота явилось возвращение Зубова в полной силе, «во главе всех дел», как это было в последние годы правления Екатерины II[179].

При этом обе клики сошлись на необходимости проведения реформ, которые в той или иной степени затрагивали бы основы политического строя России и решали вопрос об ограничении самодержавия. Интересно отметить, что стремление к реформам в стране в этот момент вовсе не предполагало у их сторонников наличия либеральных взглядов. Просто-напросто за короткое царствование Павла I от его видимого всем и каждому непредсказуемого и мелочного «деспотизма» пострадать успели все, поэтому вопрос о недопущении того же самого в будущем благодаря системе каких-либо сдержек получал самое широкое признание, независимо от политических взглядов. Как уже говорилось, идея «конституции» в том или ином виде постоянно обсуждалась накануне 11 марта, и ее поддерживали и Зубов, и Пален, а одним из способов «обуздать» абсолютную власть самодержца уже тогда рассматривалось расширение полномочий Сената как «высшего правительства».

Ситуацию можно сопоставить с той, что возникла в Российской империи за более чем 70 лет до этого, в феврале 1730 года. Тогда, спустя всего 5 лет после смерти Петра I и после двух скоротечных царствований (Екатерины I и Петра II), где фигура монарха носила номинальный характер, а его абсолютной властью пытались в своих корыстных интересах пользоваться временщики (сначала светлейший князь А. Д. Меньшиков, затем князья Долгоруковы), государственная верхушка пришла к мысли о создании олигархического правления, то есть передаче ключевых государственных полномочий из рук монарха Верховному тайному совету из 8 человек, что не допускало бы господства какой-то одной партии над остальными. Но одновременно многие из тогдашнего дворянства поддержали идею организации более широкого «высшего правительства», куда входили бы дворянские представители по выбору, из разных видных фамилий (не более 1–2 человек от каждой). И те и другие проекты сходились на мысли, что власть монарха в России должна быть ограничена «непременными законами» – такими, которые бы стояли выше самого монарха и за нарушение которых он мог лишиться своей власти; служить же эти законы должны в первую очередь интересам высшего сословия. Таким образом, данные конституционные проекты были лишь шагом в сторону сословно-представительной монархии, но отнюдь не республики в духе Французской революции.

В 1730 году вопрос разрешился (согласно известному афоризму В. О. Ключевского) «механическим гвардейским ударом», и самодержавная власть в России, колебавшаяся в течение трех недель, была полностью восстановлена. Но если Зубов и даже Пален могли с сочувствием относиться к «затейке верховников», то понятно, насколько сильно идеи установить в России олигархическое правление дворянской аристократии расходились с теми республиканскими принципами равенства прав граждан, которые благодаря Лагарпу впитал Александр и которыми не раз делился с друзьями. И тем не менее молодой император должен был подыгрывать своим идейным противникам. В ситуации, когда взоры всех были обращены на него с надеждой, он не мог и не хотел уронить эти надежды ни в ком (и в этом вновь и вновь проявлялось его всегдашнее умение нравиться всем и приспосабливаться к их пожеланиям). С точки же зрения осуществления собственной власти это, конечно, создавало ощущение постоянных ловушек и выдавало слабость его положения на престоле.

Но ведь Александр в эти месяцы и не собирался быть сильным – сколько раз прежде он мечтал о возможности разделить свою власть самодержца с каким-либо органом, с перспективой полностью от нее отказаться! Противоречивость же складывающейся ситуации проявлялась в том, что подобный отказ или ограничение его императорских полномочий теперь сулили вступление страны на путь, который далеко увел бы ее от целей, к которым сам Александр стремился. И этот основной парадокс начала своего царствования ему еще предстояло осмыслить.

Пока же слабость молодого императора была видна невооруженным глазом. 25 марта он разрешил собрать в Зимнем дворце совет из 12 высших сановников, на первое заседание которого был вынесен уже перечислявшийся ранее набор царских манифестов: члены совета их обсудили, одобрили, и тогда Александр I подписал их и обнародовал 2 апреля. Была ли организация такого совета его собственной идеей, или подсказана кем-то из бывших заговорщиков, трудно сказать, но сам состав совета показателен: помимо высших гражданских чиновников, представлявших области внутренних дел, финансов, юстиции, военного и морского дела, туда вошли все те же участники заговора – граф фон дер Пален, а также братья Платон и Валериан Зубовы (причем эти двое вообще в тот момент