Уральская Обь - Дмитрий В. Арбузов

обстановкой, располагающей к покою и гармонии – радующей сердце и глаз (покатые, стройные формы; любимая работа). Правила существуют для того, чтобы учиться их нарушать, и человек должен уметь иногда оказываться – заранее к тому подготавливаясь, выбирая средства и время – и в нежелательной обстановке, с целью вынести из неё необходимый опыт переживаний. Но в целом правила неизменны, и единственное исключение заключается в индивидуальности каждого человека, а также в качестве следования «правилам». И тут я осознал, что мы давно практикуем всё это. «Как все-таки разум запаздывает, не поспевает за нитью переживаний, сплетающих характер человека, – подумалось мне в тот момент. – Он, конечно же, делает правильные выводы, но, как оказывается на практике, уже поздно – когда время, отпущенное на ситуацию, истекло». Значит, не стоит на него особо полагаться, раз он такой непрактичный. Надёжнее доверять сердцу и чувствам, которым ведомо, где лежат не только дрова, но и путь. Конечно, не обойдется без ошибок, но однажды точность чувств обострится до такой степени торжества, что ты сумеешь связать в одно целое всё, чем по сути и является мир, и постигнешь состояние вселенской души. «Чувствовать можно научиться точно так же, как думать, считать, писать. Вопрос – станешь ли ты практиковать это или займешь своё время более «актуальными» вещами – станешь учиться водить машину или пойдёшь на курсы английского языка».

Хосовар-из представляет собой округлый массив, от центра которого распадками змеится по глубокой долине ручей. Сверху горы имеют очертания полумесяца, концы которого загнуты там, где ручей, набрав силу, вырывается из скал к одноименной с массивом реке. Вдоль ручья пробита дорога, ведущая к посёлку разработчиков, покинутому лет двадцать назад (где мы и расположились), и дальше на склоны самой Хосовар-из – к штольням, откуда некогда извлекали богатые аметистовые друзы, находя их в ледяных недрах Хозяйки-горы. Место известное: и по сей день сюда заглядывают люди, интересующиеся сиреневыми камушками, обычные туристы или другие искатели приключений. Но не аметисты интересуют нас, а увенчанный шпилями каменный город останцев на ребре полумесяца – самой вершине массива. Утром поднимаемся по старой дороге туда, сначала мимо гигантской дизельной, следуя в направлении покосившихся электрических столбов, ничуть не прогнивших, затем теряясь среди отвалов. Горных выработок множество, весь массив иссечён ими вдоль и поперёк, борозды канав угадываются со значительного расстояния – на двадцать километров и более. Экологическое равновесие нарушено, лес в окрестностях по Кожыму сильно порублен. Но только поднявшись к вершине понимаешь, какой на самом деле подвиг совершали люди, работая в этих суровых местах, неподалёку от границы Европа-Азия и горы Народы – самой высокой вершины Урала, где ветер полирует камни до блеска. Небо сегодня дарит тепло, но это не спасает руки от холода, а тело от дрожи на такой высоте. В этом весь Приполярный Урал. Ибо, как говорят туристы – «Урал южным не бывает». Сегодня это меня уже не удивляет, и только каменный город, как обычно, совсем не похожий на всё виденное нами доселе, завораживает, увлекает побродить среди покосившихся башен чуть дольше. В итоге всё равно спешим вниз и располагаемся в дизельной, возведенной на специально подготовленном, отвоеванном у склона буровзрывными работами, месте. Запах въевшейся в грунт соляры, рваный толь, излохмаченные куски резины, покорёженные лопаты, почерневшие от масла детали машин, давно снятых с производства, множество других предметов устаревших человеческих ценностей валяется кругом, из которых дрова – единственная стоящая здесь вещь. Большой костёр согревает до жара на щёках, сидим на бочках вокруг огня, как шайка капитана Флинта, бородатые, взлохмаченные, в поизносившейся одежде… С потолка свисают ошметки резиноподобного покрытия и хлопают на ветру, но я не думаю о них, о материале, из которого они состоят и почему себя так ведут. Сегодня я обращаю внимание на совершенно другие вещи – рассматриваю тени и слушаю звук, пытаюсь прочувствовать состояние вокруг. Со вчерашнего дня что-то во мне изменилось без какой-либо возможности повернуть вспять, а ночные размышления подвели этому итог. Покрытие дизельной перегнило и вскоре вечернее солнце, ринувшееся полосами меж экономично редко посаженных досок, отобразило косыми рядами чёрные тени на грубой стене. Огонь озлобился, засквозил на ветру, выказывая силу и нрав. «Совсем как мы в этих горах», – подумалось мне.

У подножия Хасавар-из простояли два дня. Из достопримечательностей больше всего мне запомнился «каменный гриб» – скальная плита пяти-шестиметрового диаметра, возлежащая, словно на ножке, на постаменте раза в три-четыре меньшем её самой, и скала в виде длинной перевернутой капли, видная с расстояния. Она черточкой так заинтриговала меня, что я решил на следующий же день отправиться по старой дороге к ней, взобраться на соседний с Хасавар-из массив, что в свою очередь обернулось целым приключением. Когда я достиг её основания, ветер уже не на шутку сбивал с ног, а тучи неслись, не разбирая дороги, мне навстречу, словно обезумевшие, гонимые страшными веяниями севера. Взгляд невольно приковывался игрой света – золотые лучи стремглав прыгали по изможденной земле, а обугливающиеся вершины гор грозно выступали из ржавой дождевой пелены. Забившись в угол средь скал, окруженный ими со всех сторон, я всё ждал, сжигая прихваченный посох, когда же наконец солнце соблаговолит заглянуть на плато и осветит останец, который я вздумал сфотографировать во что бы то ни стало. И момент удался: выскочив из укрытия, я успел несколько раз выстроить кадр и нажать на кнопку, прежде чем небо снова заволокло. От ветра с дождем руки мгновенно окоченели, пальцы перестали нормально сгибаться, а тут ко всему прочему повалил крупный снег. Не будь у меня посоха, который я догадался размочалить камнями на куски, спичек и витка бересты (не хватало кружки на поясе, где можно было бы согреть воду), я бы не смог задержаться здесь надолго и давно бы ушел. Крохотный огонь дарил мне тепло, а с ним и жизнь – вот так ничтожные вещи, не имеющие особой ценности там, бывает, спасают людей здесь. Что было бы со мной, ночуй я на Хальмерьюизе сейчас, страшно даже подумать.

На спуске с плато снег залеплял глаза, я спотыкался и падал, продолжая идти, не в состоянии согреться. Мгновенно вокруг стало белым-бело, восприятие пространства исказилось, и я стал сбиваться, по каким ложбинам мне идти, чтобы не напороться на камни. Но вот внизу показалась знакомая дорога – там не было снега, только ветер, от которого так удачно спасала шапка, найденная мною в одном из балков. В лагерь, к домику, прижатому к склону – умело припрятанному от гнездящихся здесь ветров,