Безликий - Е. Юань

наконец-то нащупал способ избавиться от вашего ментального внушения. Вполне вероятно, что совсем скоро я навсегда покину эти стены.

«Погодите-ка, с какой стати я вообще об этом заикнулся? Неужто его речи и впрямь сумели меня растрогать? А ну как он снова упечет меня в подвал⁈» — Эмлина внезапно прошиб холодный пот паники.

Однако на лице отца Утравски не дрогнул ни единый мускул. Склонив голову и глядя на Эмлина, он спокойно произнес:

— По правде говоря, нужды искать спасение на стороне у тебя не было. Стоило лишь выждать еще немного, и ментальные оковы рассеялись бы сами собой, оставив тебе абсолютную свободу выбора — приходить в храм или нет.

— Да выжди я еще немного, и окончательно превратился бы в истового прихожанина Матери… тьфу ты, Матери-Земли! — на одних инстинктах выпалил Эмлин.

Священник слегка приподнял бровь и с искренним недоумением отозвался:

— Я отродясь не принуждал тебя менять веру.

— Мое ментальное внушение преследовало лишь одну цель: заставить тебя каждый божий день возвращаться в Церковь. Я уповал на то, что это поможет тебе в полной мере прочувствовать всю ценность жизни и чистую радость созидания.

— Хотите сказать, что единственным эффектом того внушения было мое возвращение в храм⁈ — лицо Эмлина мгновенно окаменело от ступора.

Отец Утравски с абсолютной честностью кивнул:

— Именно так.

«…» Эмлин так и застыл с приоткрытым ртом. Медленно, словно сломанный механизм, он повернул голову к алтарю, устремив остекленевший взгляд на Священную Эмблему Жизни Матери-Земли. В этот миг он сам казался безжизненной марионеткой.

…………

Ближе к сумеркам тридцать первого декабря. Тинген, улица Нарциссов, дом 2.

Бенсон переступил порог дома. На ходу снимая шляпу и стягивая пальто, он с радостным смешком объявил:

— Я уже выкупил билеты на паровой экспресс до Баклунда на третье января. Второй класс.

Мелисса, сидевшая в столовой за раскинутыми на столе газетами, ответила с легкой тревогой в голосе:

— Бенсон, в Баклунде нынче совершенно нечем дышать. Буквально на днях тот чудовищный смог обернулся настоящей эпидемией отравлений и унес жизни нескольких десятков тысяч человек…

— Воистину, трагедия, разрывающая сердце, — с тяжелым вздохом согласился брат, проходя в столовую. — Однако обе палаты парламента уже ратифицировали доклад Комиссии по расследованию загрязнения атмосферы. Не за горами суровые законы, жестко ограничивающие выбросы копоти и сточных вод. Нас встретит совершенно новый, очистившийся Баклунд, так что места для тревог нет.

На этих словах его губы тронула легкая, ироничная усмешка:

— Возвращаясь домой через улицу Железного Креста, я подметил прелюбопытную картину: столичные фабриканты да их подручные вовсю вербуют работяг. Заливаются соловьем, мол, смог и чума выкосили рабочие руки, так что теперь они клятвенно обещают ограничить смены и зафиксировать минимальное жалованье. Сулят условия на порядок выше нынешних, хех.

— Считаешь, это пустые посулы? — проницательно переспросила Мелисса.

— Стоит лишь потоку отчаявшихся бедолаг хлынуть в Баклунд, как эти обещания мигом рассыплются в прах. Если только власти не продавят всё на законодательном уровне, закрепив железобетонными актами, — развел руками Бенсон и кивнул на стол. — Что ж, хватит о делах. Пора встречать Новый год.

На столешнице были аккуратно разложены три комплекта столовых приборов, три пустые фарфоровые тарелки и три стакана.

Один из стаканов был до краев наполнен светлым элем, а два других — имбирным пивом.

…………

Вечер тридцать первого декабря.

Ослепительно разодетая Одри застыла в комнате отдыха, дожидаясь начала новогоднего бала. Вот только на лице юной аристократки не читалось ни капли того предвкушения, трепета или радости, что обычно сопутствуют скорому торжеству в честь официального совершеннолетия.

На столике перед ней лежал свежий газетный лист, строчки которого гласили:

«…Согласно предварительным сводкам, тот чудовищный смог напрямую оборвал жизни свыше двадцати одной тысячи человек. Последовавшая за ним эпидемия чумы унесла еще без малого сорок тысяч душ, среди которых хватало и малых детей, и полных сил юношей да дев…»

Тяжело выдохнув, Одри не смогла сдержать порыва и судорожно зажмурилась.

В этот самый миг в дверь постучали. На пороге возникли граф Холл и графиня Кейтлин, в один голос осыпая дочь похвалами:

— Мой ангел, твоя красота сегодня затмевает всех! Пора выходить, сама королева уже ожидает тебя.

Медленно, прерывисто переведя дух, Одри натянула на лицо безупречную, элегантную улыбку. Под руку с родителями она покинула комнату отдыха, выходя под слепящие огни бальной залы.

Под аккомпанемент сотен восхищенных, завороженных взглядов девушка проследовала к возвышению в самом сердце зала и изящно вложила руку, затянутую в длинную белоснежную перчатку, в ладонь королевы.

Государыня мягко повела ее за собой к самому краю помоста, представая перед морем именитых гостей.

Выдержав театральную паузу, королева озарилась благосклонной улыбкой:

— И пусть город нынче переживает одни из самых мрачных страниц баклундской истории, у нас всё еще есть сияющий бриллиант, чьего света хватит, чтобы озарить всё вокруг. Ее мудрость, ее красота, ее благонравие и безупречные манеры поистине не знают себе равных.

— И сегодня я с величайшей гордостью официально представляю ее всем вам.

— Мисс Одри Холл.

Бах! Бах! Бах!

За панорамными французскими окнами в ночное небо взмыли фейерверки, распускаясь мириадами сказочных, ослепительных огней.

Вечером последнего дня 1349 года Одри официально шагнула во взрослую светскую жизнь, отпраздновав свое совершеннолетие.

…………

День третьего января 1350 года.

Окраина Восточного района, совсем недавно заложенное, новое кладбище.

Клейн, прибегнув к гаданию, отыскал места упокоения старого Колера, а также Лив и ее старшей дочери.

Впрочем, назвать это полноценными могилами было бы преувеличением. То был огромный колумбарий: ячейки для урн с прахом теснились одна к одной, выстраиваясь в бесконечные ряды и уходя ввысь глухими, многоярусными стенами.

Застыв напротив, Клейн увидел, что ячейка старого Колера не просто лишена посмертной фотографии и эпитафии — на ней не было даже имени.

И подобная картина здесь отнюдь не была редкостью. В этих стенах скопились тысячи неприкаянных урн, за которыми так и не пришли ни друзья, ни родные. Как звали этих людей при жизни, какими они были, через что прошли — никто не ведал, да никому и не было до этого дела. Лишь сухие инвентарные номера на дверцах не давали им окончательно смешаться друг с другом.

Клейн на мгновение прикрыл глаза. Выудив из кармана листок бумаги для заметок, он резким взмахом обратил его в острый металлический клинок и твердой рукой высек на дверце ячейки единственное слово:

«Колер».

Следом он добавил короткую эпитафию: