Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

class="p1">Я взял одно из чистых полотенец, принесённых им ранее, и быстро разорвал его на несколько квадратных лоскутов. Медицинских тампонов у нас, естественно, не было, но их роль отлично выполняли куски ткани.

— Опустишь эти лоскуты в таз с крутым кипятком, — распорядился я, протягивая лоскуты предателю. — Пусть проварятся пару минут — это хоть как-то заменит стерилизацию. — Затем достанешь, дашь ему немного остыть и тщательно выжмешь. Для впитывания крови нужна сухая… Но ждать, пока она высохнет, некогда — чуть влажная тоже пойдет. Только хорошо отожми! И руки спиртом протри!

Соколов хотел было возразить, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и юркнул в коридор.

Я налил в кружку спирт и протянул Веберу.

— Пейте, герр Вебер. Залпом. И не морщитесь — сейчас это лучшее обезболивающее, которое у нас есть.

Гауптманн взял кружку, понюхал — и одним движением опрокинул в рот. Сглотнул, поморщился, и по его щекам разлился болезненный румянец.

— Добавки дам перед самой операцией, — предупредил я. — Пусть эта доза немного подействует.

Он кивнул, а я снял пиджак и засучил рукава рубахи. Руки я заблаговременно помыл, а сейчас тщательно обработал спиртом.

— Придётся расширить вход, — сообщил я немцу, — иначе пулю не достанем. Но сначала подготовим всё необходимое.

Поскольку ни перекиси, ни марганцовки здесь не было, я быстро приготовил тёплый солевой раствор — насыпал в кружку с кипятком пару щедрых ложек соли, размешал до растворения и остудил до терпимой температуры. Пока я готовил раствор, Соколов прокипятил мои «хирургические инструменты» и принёс их назад, вместе с отжатыми стерилизованными лоскутами ткани.

Я налил Веберу еще спирта, дождался, когда он его осилит, и приступил к ране. Для начала я решил основательно промыть раневой канал, вымывая из него сгустки крови, остатки омертвевших тканей и мелкие инородные частицы. Вебер дёрнулся, когда я прикоснулся к ране, но сжал в зубах жгут и не издал ни звука.

Я взял в руки нож, перехватывая его поудобнее. Вебер зажмурился, а я аккуратно рассёк края раны, расширяя вход. Ткани поддавались с неприятным влажным чавканьем, попутно я осторожно старался отделить уже омертвевшие куски плоти. Кровь потекла опять — тёмная, густая, почти чёрная.

Я тут же взял прокипячённый лоскут и аккуратно прижал его к ране, промакивая выступившую кровь. Затем я обильно полил раневой канал солевым раствором, вымывая из него грязь. Вебер дёрнулся, но сжал зубы на полотенце и не издал ни звука.

Когда рана стала относительно чистой, я осторожно ввёл лезвие ножа в расширенный раневой канал. Ткани были рыхлыми, отёкшими, горячими. Глубже, под слоем отёкшей плоти, я наткнулся на что-то твёрдое. Вот она — пуля! Я отложил нож, взял стерильные плоскогубцы и ввёл их узкие губки в рану. Нащупав пулю кончиком инструмента, я аккуратно раздвинул мышечные волокна, крепко ухватив край деформированной пули.

— Сейчас вытащу, — предупредил я. — Будет больно. Держитесь, герр Вебер.

Немец кивнул и судорожно вгрызся зубами в свёрнутое полотенце. Я потянул. Пуля не поддавалась — застряла в мышечных волокнах, зажатая поврежденной и опухшей плотью. Пришлось слегка провернуть плоскогубцы, расширяя путь, и резко потянуть на себя.

Вебер выгнулся дугой, из его горла вырвался глухой сдавленный хрип. Я вынул плоскогубцы из раны вместе с зажатой пулей. Расплющенный свинцовый «грибок», покрытый тёмной свернувшейся кровью, оказался у меня в руках. Тело барона обмякло — и я на секунду подумал, что он потерял сознание.

Но нет — Вебер открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Лицо — белое, как полотно, лоб покрыт крупными каплями липкого пота. Но взгляд — ясный.

— Вот, — произнёс я, показывая ему пулю. — Достал.

Гауптманн усмехнулся — криво и болезненно:

— Спасибо… Пушкарь…

Я бросил пулю на стол. Затем снова обильно промыл рану тёплым солевым раствором, вымывая остатки крови и мелкие частицы. Когда рана стала относительно чистой, я открыл жестяную баночку со стрептоцидом, густо присыпав им внутреннюю полость раны.

— Теперь главное, чтобы не началось нагноение, — произнёс я, сворачивая в плотный тампон чистый, прокипячённый лоскут. — Зашивать не будем — положим тампон для оттока, а сверху забинтуем.

Я аккуратно вложил тампон в рану, затем начал бинтовать. Вебер лежал в кресле, тяжело дыша. Глаза закрыты. Лицо — серое, землистое. Но, стоит признать, держался он молодцом.

— Рана серьёзная, Максим Константинович, — произнёс я, закончив бинтовать. — Сейчас я её обработал, как мог. Но воспаление уже пошло — это плохо. В ближайшие сутки-двое будет видно, возьмёт верх организм или зараза.

— Хрен ей, этой заразе, а не Макс фон Вебер! — прокаркал немец, закрывая глаза.

— Повязку будем менять часто. Промывать рану… Но вам нужен настоящий врач, герр гауптманн. Я, увы, сделал всё, что мог…

Вебер медленно открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Будем надеяться, что наши войска вскоре возьмут это чёртов город, — тихо прохрипел он. — Идти к врачу сейчас нельзя…

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Так что молите бога, чтобы организм ваш крепким оказался.

И чтобы до прихода немцев вы дотянули.

Вебер лежал в кресле с закрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась. Спирт начал действовать — черты лица разгладились, дыхание стало ровнее. Я молча собирал со стола окровавленные лоскуты, использованные тампоны и грязные тряпки.

Запах в комнате стоял тяжёлый — смесь спирта, крови, пота и того сладковато-тошнотворного аромата, который издаёт воспалённая, гниющая плоть. Соколов стоял в дверях, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалась смесь ужаса и какого-то болезненного восхищения.

— Убери всё это, — бросил я ему, кивнув на стол с окровавленными тряпками. — И постарайся, чтобы никаких следов. Понял?

— Сожгу в титане, — Соколов судорожно кивнул, подхватил таз с кровавой водой и рванул из комнаты. Слышно было, как он спотыкается в коридоре, роняет что-то, матерится вполголоса.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.

— Откуда ты такой взялся, Пушкарь? — хрипло произнёс он. — Всё-то ты можешь, всё-то ты умеешь…

Я пожал плечами:

— Жизнь научила, Максим Константинович.

Барон закрыл глаза, и я подумал, что он заснул. Но через минуту Вебер снова заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боясь растратить последние силы.

— Слушай меня, Пушкарь… Ситуация — хуже некуда. Сеть уничтожена. Остались только мы с тобой, да эта