Прихоть - Асти Брамс

– Чёрт…

Откинув с нее одеяло, я повернул девушку, лицо которой в свете лампы казалось неестественно красным. Она не проснулась, лишь беспокойно дёрнула головой, пытаясь уйти от прикосновения. Волосы прилипли к мокрым вискам, губы пересохли, дыхание вырывалось короткими рваными толчками…

Я поднялся, стряхивая с себя остатки сна, как грязь. Нашел телефон на тумбочке и набрал врача, не заботясь о том, сколько сейчас времени.

Глава 18

Глава 18

* Мия *

Я давно так тяжело не болела. Пожалуй, еще со школы, когда мама не отходила от меня ночами и днями целую неделю, следя за температурой и приемом лекарств. Только теперь рядом не было мамы. Не было вообще никого родного. И тем страннее, что я ни разу за эти дни не почувствовала себя брошенной…

Первые двое суток слились в одно мутное пылающее пятно. Жар, от которого простыни казались раскалёнными, озноб, от которого зубы стучали так, что наверняка было слышно в коридоре, затем обильный пот, который насквозь пропитывал мою одежду… Помню прохладные пальцы медсестры на запястье, ее тихий приятный голос – «сейчас будет немножко больно, потерпите» – и обжигающий укол в ягодицу, от которого хотелось завыть. Затем стакан воды, поднесённый к губам, и то, как мне терпеливо придерживали голову, пока я пила.

Медсестру звали Вера. Невысокая, спокойная женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой, карими глазами и внимательным взглядом. Она появилась в первое же утро. Действовала тихо и профессионально: ставила капельницы, приносила еду, помогала мне вставать, переодеваться, следила за графиком лекарств, расписанным по часам на листке. Вера не лезла с разговорами и не причитала, как горничная, но в её присутствии было спокойно. Будто кто-то наконец взял ситуацию под контроль, и мне позволили просто болеть – не думая ни о чем, не видя причин для сопротивления, и никому ничего не доказывая.

Врач приезжал ежедневно. Тот самый сухощавый мужчина в очках – Валерий Андреевич, как я узнала позже, он осматривал меня деловито и немногословно. На третий день, когда я уже могла более-менее сидеть и соображать, мужчина сказал: «Организм молодой, крепкий, но стресс убивает любой иммунитет. Беречь себя надо, Мия Александровна». Я не стала спорить… Только удивилась, как он понял?

Между тем, за моим состоянием не хуже врача следил и сам хозяин дома… Он мог появляться несколько раз за день. Будто пользовался любой свободной минутой из своего плотного графика, чтобы лично убедиться в моем комфорте.

Кирилл заходил без стука. Снимал пиджак, вешал на спинку кресла, и садился на край кровати. Первым делом трогал мой лоб, затем смотрел пристально, оценивающе, будто сверял моё состояние с какой-то внутренней шкалой, по которой измерял всё на свете.

– Ты ела? – спрашивал участливо, но требовательно.

– Да.

– Всё?

– Почти…

Складка между его бровей говорила о недовольстве, но вслух он не комментировал.

Иногда Стахов обедал со мной. И казалось, только для того, чтобы удостовериться в моем аппетите – будто регулярных совместных ужинов было недостаточно. Когда я наконец стала справляться с полной порцией без тошноты, в его глазах буквально плескалось удовлетворение. И мне, помимо воли, от этой реакции становилось теплее, чем от всех помпезных веников и вертолётных прогулок, которые когда-то устраивал Захар.

Кирилл даже дежурил, пока я принимала душ. Не навязывался с помощью, лишь отстраненно, но внимательно присутствовал, готовый в любой момент быть рядом. Он щепетильно относился к докладам Веры о том, как прошли утро, день и вечер. А ночи брал под свой полный контроль.

Однажды я вспомнила, как Захар заставил меня идти на очередной раут в первый день месячных. Они были особенно болезненными – хотелось просто лежать, и чтобы никто не трогал. Но никакого сочувствия я не получила. Его в принципе не волновало, что со мной происходило за пределами светской жизни. Он лишь сказал: «Ну ты же не больная! Это всего лишь месячные, Мия»

Мерзавец.

Я начинала сравнивать. Хотя запрещала себе до последнего. Запрещала искать в поведении Кирилла то, чего мне так не хватало. Запрещала размягчаться, поддаваться, принимать его жесты как нечто большее, чем контроль собственника над приобретением. Но с каждым днём запреты работали всё хуже, и стены, которые я возводила, трескались быстрее, чем я успевала их латать…

На третий день я поймала себя на том, что жду его прихода. Буквально прислушивалась к шагам в коридоре, и когда знакомый ритм наконец прорезал тишину коридора, сердце ускорялось. Я тут же отворачивалась, злясь на себя за этот спектакль. Но стоило Кириллу войти и воздух в спальне будто становился плотнее, гуще, заряженнее. Как если бы кто-то включал невидимый генератор, и всё пространство начинало гудеть на его частоте.

Я ловила себя на том, что присматриваюсь, изучаю этого мужчину, как когда-то изучала чертежи сложных архитектурных конструкций – пытаясь понять логику, найти несущую ось, вычислить точку опоры. Что движет этим человеком? Власть? Одержимость? Одиночество? Что стоит за его непреложным контролем, за действиями, которые могут обидеть до боли и тут же утешить редкой заботой?

Мне хотелось разгадать его как загадку. Не из праздного интереса, из чего-то более весомого... Словно от ответа зависело что-то жизненно важное. Моё будущее.

К четвёртому дню жар окончательно отступил. Однако тело ещё помнило болезнь – в мышцах гудела тупая ленивая слабость, голова иногда кружилась при резких движениях, а лестница казалась Эверестом. Но воспаление ушло, симптомы гриппа стихли, и впервые за несколько дней я проснулась не в поту. Просто открыла глаза, увидела солнечный зимний свет за окном и поняла – мне лучше.

И не только физически.

Что-то сдвинулось внутри. Обозначить точно не получалось, но я ощущала перемену всем телом, как чувствуешь смену погоды за секунду до того, как она случится. Болезнь будто выжгла из меня какой-то яд. Не весь, но достаточно, чтобы посмотреть на вещи без привычной пелены злости и страха.

Слова Кирилла надежно закрепились в моей памяти. Те самые, произнесённые в темноте, когда я билась в его руках и кричала про других женщин...