Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

к Чарторыйскому с просьбой составить такой манифест, и его друг подготовил текст, в котором рассуждалось «о неудобствах образа правления, существовавшего дотоле в России», и о «благодеяниях свободы и справедливости». Чарторыйский вспоминал:

Александр был в восторге от моей работы; она соответствовала его тогдашней фантазии, очень благородной, но в сущности и очень эгоистичной, потому что, желая создать счастье своего отечества так, как оно ему тогда представлялось, он хотел в то же время оставить за собой свободную возможность отстраниться от власти и положения, которые его страшили и были ему не по душе, и устроить себе спокойную и приятную уединенную жизнь, откуда он в часы досуга мог бы издали наслаждаться совершенным им добрым делом. Александр, очень довольный, спрятал бумагу в карман[141].

Естественно, что друзья великого князя противились такому его желанию. Они считали своей задачей вселить в него решимость, доказать возможность и необходимость воплотить в России либеральные идеи на практике – так же, как это уже было сделано в европейских странах под влиянием Французской революции. По словам Строганова, они решили «работать очень упорно», взывая к уму великого князя, а для этого составить «сочинение, которое бы развивало принципы, какими следовало привести народ деспотического государства, в котором мы жили, к государству, наслаждающемуся свободной конституцией».

Инициативу по связи дружеского кружка в период московских торжеств взял на себя Чарторыйский как личный адъютант Александра, всегда имевший к нему доступ. Местом тайных собраний и обсуждения первых принципов реформ стал дом жившей в Москве жены брата Новосильцева (скорее всего, Варвары Филипповны Новосильцевой, которую Строганов называет «надежным человеком», согласным переписывать от руки составлявшиеся друзьями бумаги). Новосильцеву, первенство которого в знании политических наук признавали все друзья, была отведена роль редактора сочинения. Во время собраний «иногда все вместе давились от смеха от того, что вещи, составляемые в такой тайне, смогут однажды явно повлиять на огромное число людей». Чарторыйский добавляет к этому: «Новосильцев писал изящным русским языком; его стиль был ясен и казался мне гармоничным». Итогом работы стало написанное по-русски рассуждение об обязанностях главы государства и перечень мер, с помощью которых он может даровать благополучие своему народу.

Рассуждение достигло своей цели: ко всеобщей радости, Александр признал все, что там было сказано, то есть впервые, может быть даже с самого раннего детства, внутренне смирился с мыслью, что будет царствовать. «Я действительно чувствую, что нужно будет, чтобы я на первое время взял на себя бремя правления, но лишь для того, чтобы провести перемены» – так Строганов передает слова великого князя, сказанные в Москве в конце апреля или начале мая 1797 года (прибавляя: «Это было уже кое-что, ибо ранее он на это никак не соглашался»)[142].

Но что же эти признания означали в политическом смысле? По сути, перед нами – свидетельство о существовании заговора, направленного против царствующего российского монарха. Его участники заботились прежде всего о том, чтобы подготовить преемника на место Павла I, ибо в силу собственных идейных убеждений или юношеского максимализма были уверены, что тирания рано или поздно падет от народного возмущения. Характерно, что никаких конкретных планов по свержению режима у них не возникало, да и не могло возникнуть в силу ограниченности средств, которыми они располагали. Поэтому, когда в плохую минуту друзья признавались себе, что «все вокруг предвещало долгое правление Павла, ничто не указывало на грядущие улучшения», и вообще «все шло из рук вон плохо» (выражение Строганова), то идеи, возникавшие у них в ответ, касались только возможности подтолкнуть народный протест – но не более. Например, Новосильцев предложил использовать чудотворный образ, на котором можно было бы прочесть надписи с аллюзиями на современное положение вещей и осуждением действий царя. Новосильцев даже отыскал подобную икону, надеясь, что при стечении к ней на поклон содержание надписей станет известным большому количеству людей и вызовет их ответную реакцию. Этот несостоявшийся проект, сказать по правде, выглядит совсем наивным – но все же он отдавал должное определенным русским традициям и способам распространения толков в народе, а главное, Александр его запомнил, поскольку в 1801 году ровно такая же история с иконой, к которой мы еще обратимся, значительно помогла ему обрести самостоятельность на троне.

Другим способом воздействия на общественное мнение являлось печатное слово, и вот эта идея была одобрена всем дружеским кружком в 1797 году, а реализовывалась в течение 1798 года. Тогда вышли четыре части «Санкт-Петербургского журнала», издатель которого Александр Федосеевич Бестужев (артиллерийский офицер, отец известных декабристов – братьев Бестужевых) получал для этого суммы из личных средств великого князя. Эпиграфом к журналу служило изречение на французском языке: «Как трудно быть кем-то довольным», – которое явно метило в Павла I. Журнал публиковал социально-политические и экономические очерки французских авторов, которые могли бы «подготовить умы» к предстоящим либеральным преобразованиям. Присутствовала здесь, правда в завуалированной форме, и острая сатира, представленная неопубликованными ранее произведениями и письмами покойного Дениса Ивановича Фонвизина – в них читатели могли усмотреть живые аналогии с положением дел в современной России. В одном из переводных рассуждений прямо утверждалось, что устройство государства должно быть согласовано с духом народа, а «настоящая свобода господствует в государстве, которым управляет самодержец вместе с добрыми законами»[143].

Тем не менее действенных способов по совершению желаемой «революции» у дружеского кружка, сложившегося вокруг великого князя Александра, не было, да к тому же отсутствовала у них и ясная политическая программа либеральных реформ. В записке, которую составил Новосильцев, об этом говорилось в самой общей, теоретической форме, и Александр просил Новосильцева продолжать работу над практическими положениями, но они так и не вышли из-под его пера. За конкретным политическим опытом тогда было решено обратиться к Лагарпу. Стоит отметить, что на этой идее сошлись и сам Александр, демонстрировавший огромную привязанность к учителю, и «молодые друзья», которые полагали, что такой человек сможет «направить к добру благоприятные умонастроения» великого князя.

Для связи с Лагарпом был выбран Новосильцев, который подал в отставку и испросил Высочайшее разрешение на лечение за границей. Получить выездные документы Новосильцеву помог канцлер светлейший князь Безбородко (как подчеркивает Строганов, это оказался вообще один из последних случаев, когда Павел I дал такое разрешение).

Новосильцев увозил с собой драгоценное сокровище – письмо Александра к Лагарпу, которое было написано во время пребывания Двора в Гатчине осенью 1797 года (характерно, что оно имело двойную датировку, сразу включавшую его в европейское пространство: 27 сентября по старому стилю и 8 октября по новому; ранее же письма великого князя к своему учителю не имели двойных дат).

Это письмо – один