Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

за день, был рад возможности наконец прилечь, и нередко случалось, что великая княгиня оставалась одна, печально сравнивая приятную свободу, непринужденность и удовольствия прошлого царствования с напряженностью и стеснением настоящего».

Несомненно, что занятость по службе и обессиленное душевное состояние Александра, накапливающееся вследствие ежедневных обид от отца, привели к его отдалению от Елизаветы, а затем и фактическому прекращению их совместной жизни. Как уже говорилось, великого князя и великую княгиню первоначально связала искренняя детская дружба, быть может, даже общие мечты о бегстве из России, но крепкие супружеские узы, которые бы позволили им вместе пережить столкновение с жестокой реальностью, так и не возникли. Одиночество Елизаветы Алексеевны все чаще пытался скрашивать князь Адам Чарторыйский, который Павлом I был назначен личным адъютантом великого князя Александра Павловича. Мемуары Головиной здесь повторяют то, о чем судачил весь двор (как это видно из других мемуаров или, например, писем Ф. В. Ростопчина): Чарторыйский пользовался тем, что был постоянно вхож в покои великого князя Александра, чтобы выказывать свои любовные чувства к Елизавете Алексеевне, без малейшего, впрочем, с ее стороны одобрения. Сам же Чарторыйский, может быть, даже с умыслом сообщает в мемуарах, что и поведение Александра по отношению к жене было не безупречным: «Великий князь не мог совершенно противиться окружавшим его примерам и также искал развлечения в ухаживаниях за дамами, пользовавшимися наибольшим успехом в данную минуту». Но Елизавета Алексеевна усматривала главный источник своего несчастья в новом императоре. 27 июня 1797 года в очередную минуту одиночества, когда великий князь Александр уплыл с отцом на военных судах в Ревель, она писала матери о Павле I:

По истине мне противно даже слышать разговоры об этом человеке. А его общество мне еще более противно, где каждый, кем бы он ни был, если скажет перед ним что-то, что будет иметь несчастье не понравиться Его Величеству, может ожидать грубостей в свой адрес, которые надо терпеть. […] О, какая ужасная боль – видеть ежедневно несправедливости, жестокости, причиненные страдания (сколько же их на его совести) и делать вид, что уважаешь и ценишь подобного человека. Обязанность быть у него при Дворе – скажите, что это, если не мученичество[135].

Итак, резкое осуждение прежде всего личных качеств Павла I, но также и его способа управления государством по-своему переживали и Александр, и Елизавета, и многие из их круга. Александра это только укрепляло в тех самых сокровенных мыслях, которыми он делился с близкими друзьями, – о зле, которое несет в себе деспотический характер российского самодержавия. Страх перед Павлом лишь подпитывал прежние «республиканские» устремления наследника престола.

Постоянный собеседник великого князя в первые годы павловского царствования князь Адам Чарторыйский вспоминал:

Когда у него оставалось несколько свободных минут после утомительных занятий по военной службе, которым он отдавался с жаром, как потому, что любил их, так и потому, что желал выполнить как можно лучше волю своего отца, внушавшего ему постоянный страх, – он всегда говорил мне о своих планах и о будущем, которое он хотел приготовить России. То причудливый, то пугающий, а иногда и жестокий деспотизм его отца, последствия этого деспотизма, как немедленные, так и те, которых надо было бояться в будущем, производили сильное и тяжелое впечатление на благородную душу великого князя, преисполненного мыслями о свободе и справедливости[136].

Даже коронация, которую Александр впервые непосредственно переживал и наблюдал вблизи, воспринималась им не как священный обряд, а как «торжества, совершенно противоречившие его тогдашним принципам и природным наклонностям» (как пишет Чарторыйский), что лишь усиливало у великого князя дух протеста. Поэтому неудивительно, что именно в апрельские дни 1797 года происходит активизация его «протестных планов» и окончательное формирование вокруг Александра дружеского кружка, объединенного общими ценностями свободы, равенства, конституционной законности в государстве как принципами, на которых когда-нибудь можно будет изменить политический строй в России.

Собственно, прозрачный намек на складывание такого кружка присутствовал уже в письме Александра к Лагарпу от 13 октября 1796 года. Когда юноша говорил о надеждах, которые смягчают его тревоги в тот момент, он упомянул также, что «имел счастье отыскать несколько просвещенных особ, которым угодно мне доставлять сочинения любопытные» и с которыми он также беседует о своих занятиях – а значит, и о Лагарпе и его наставлениях. Одной из этих особ, безусловно, был Чарторыйский, а также к ним принадлежали граф Павел Александрович Строганов и Николай Николаевич Новосильцев.

Граф Строганов был на три с половиной года старше Александра и уже обладал уникальным в своем роде (особенно для России) жизненным опытом. Он происходил из одного из богатейших русских семейств – его основали в XVI веке знаменитые уральские купцы-промышленники, а к XVIII веку его представители влились в ряды аристократии, гордясь своими просвещенными взглядами, благотворительностью, а также научными и художественными коллекциями, собранными по всему миру. В 1789 году 15-летний Павел вместе со своим гувернером-французом Шарлем-Жильбером Роммом совершал образовательное путешествие по Европе и оказался в Париже как раз перед началом революции. Юноша стал свидетелем штурма Бастилии, слушал речи депутатов в Национальном собрании, посещал заседания Якобинского клуба и был избран секретарем и библиотекарем небольшого клуба «Общество друзей закона», основанного Роммом, который сразу же активно включился в революционную деятельность в своем родном городе Рьоме в Оверни. По Парижу Строганов разгуливал в красном фригийском колпаке, отрекся от графского титула и фамилии, подписываясь как «Поль Очер», по названию одного из родовых поместий на Урале. Много шума вызвали «гражданские похороны» умершего слуги Строганова, устроенные им без участия священника, на которых вместе с Евангелием зачитывалась Декларация прав человека и гражданина. Об этой истории написали газеты, и Екатерина II, которая и ранее была обеспокоена поведением Строганова (сведения о чем получала от русского посла), теперь решительно потребовала от его отца в Петербурге, чтобы тот вернул сына в Россию. Забирать «русского якобинца» из Парижа был послан его двоюродный брат Николай Новосильцев, и они вернулись в Россию в начале 1791 года, а за время совместного пути крепко подружились, обнаружив друг у друга сходные политические взгляды. Новосильцев превосходил Строганова по возрасту на 7 лет[137] (он окажется потом самым старшим среди друзей Александра) и с 1786 года служил в Коллегии иностранных дел, а затем даже успел принять участие в войне со Швецией, где за отличие в сражении был произведен в полковники. Новосильцев увлекался изучением трудов по философии, политической экономии и теории законов, а его ученость и начитанность не раз будет востребована в дружеском кругу.

В Петербурге Павел Строганов в течение ряда лет приковывал к себе общественное внимание, поскольку о его революционном прошлом стало широко известно, и