Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд

будоражат нервы здоровых зрителей и взывают к наиболее низменным инстинктам[485]. В 1932 году Зеегер разрешил «Франкенштейна» (Frankenstein), теперь же он запретил «Человека-невидимку» (The Invisible Man) и «Доктора Джекила и мистера Хайда» (Dr. Jekyll and Mr. Hyde)[486].

Наконец, Зеегер отклонил несколько картин, объяснив решения довольно необычными причинами. Когда медицинская драма под названием «Люди в белом» (Men in White) попала в его цензурный совет, он заявил, что шокирующим кадрам американской больницы не место в Третьем рейхе. Немецким зрителям было бы страшно и тревожно видеть пациентов, на которых наклеен номер и которые борются со смертью в огромном здании, в то время как людям в соседних палатах, кажется, все равно[487].

Какими бы странными ни казались некоторые из этих решений, они не были уникальными в истории международной киноцензуры. В 1930-е годы многие страны не одобряли гангстерские картины и фильмы ужасов, и в каждом государстве был собственный набор критериев для оценки голливудской продукции. Например, Мексика и Великобритания запрещали религиозные сцены, Китай – вестерны, а Япония исключала все картины, которые плохо отзывались о королевской власти, унижали военных или содержали сцены поцелуев. Даже выводы Зеегера о «Тарзане» нельзя назвать исключительными: примерно в то же время фильм компании Fox под названием «Караван» (Caravan) был запрещен во Франции, потому что в нем демонстрировался роман между высокопоставленным политиком и цыганской девушкой. Местный управленец объяснил: «Эта картина так же оскорбляет жителей Центральной Европы, как если бы в Соединенных Штатах показали фильм о государственном секретаре, вступающем в связь с девицей другой расы и цвета кожи»[488].

Поэтому ужесточение цензуры в Третьем рейхе не стало для американских студий ни неожиданностью, ни поводом для беспокойства. В то время все страны выработали причины для отказа от голливудских фильмов, Германия просто формулировала собственные[489]. В 1934 году студии продали Германии всего сорок один фильм по сравнению с шестьюдесятью пятью в 1933-м. Но в компаниях надеялись, что, как только предпочтения нацистских властей станут известны и понятны, их можно будет учесть и, соответственно, скорректировать продукцию[490].

По крайней мере, так бы и развивались события, если бы не одно обстоятельство. Через пару недель после слушаний по «Тарзану» в Высший цензурный совет поступила еще одна американская картина, ставшая хитом кинопроката. Это дело отличалось от всех остальных, а именно тем, что проблема не имела никакого отношения к самому фильму.

В конце апреля 1933 года бывший чемпион мира по боксу в супертяжелом весе Макс Шмелинг готовился к поездке в Соединенные Штаты – там его ждал поединок. Однажды вечером он ужинал в одном из берлинских ресторанов, когда к его столику неожиданно подошел офицер СА и объявил: «Герр Шмелинг, фюрер просит вас присоединиться к нему за ужином в Рейхсканцелярии». Шмелинг не был нацистом, но с радостью согласился и вскоре уже беседовал с будущим фюрером. В конце вечера Гитлер пожелал Шмелингу удачи в предстоящем бою. «Я слышал, что вы собираетесь в Америку, – сказал он. – Если кто-нибудь там спросит, как идут дела в Германии, вы можете заверить предсказателей, что все идет вполне мирно»[491].

Соперником Шмелинга в Соединенных Штатах был молодой боксер по имени Макс Бэр. И Бэр, чей дед был евреем из Эльзаса и Лотарингии, решил превратить бой в знаковое событие. Он пришил на левую сторону шорт гигантскую Звезду Давида и объявил прессе: «Каждый удар в глаз, который я наношу Шмелингу, – это удар по Адольфу Гитлеру»[492].

Бой состоялся на стадионе «Янки Стэдиум» в Нью-Йорке 8 июня. Он начался для Бэра не очень удачно. К девятому раунду тренер сказал ему, что он проигрывает, и вдруг Бэр перевернул ход поединка. В начале десятого раунда он нанес сокрушительный удар в челюсть Шмелинга, сбив немца с ног, а когда тот каким-то образом смог подняться, Бэр ударил его снова. «Это для Гитлера», – сказал он, и в этот момент – через одну минуту и пятьдесят одну секунду после начала раунда – рефери остановил бой[493].

Победа Бэра сделала его героем, и вскоре после этого он получил заманчивое предложение от Луиса Б. Майера из MGM. Тот был готов дать ему 30 000 долларов за главную роль в фильме о чемпионе по боксу в тяжелом весе под названием «Боксер и леди» (The Prizefighter and the Lady)[494]. С сентября по октябрь шли съемки и монтаж, а уже 10 ноября состоялась премьера в США. Фильм показывал, как Бэр выигрывает боксерские матчи и заводит романы с красивыми женщинами, и имел большой успех[495].

Естественно, кинокомпания намеревалась показывать «Боксера и леди» по всему миру, и в январе 1934 года глава MGM в Германии, Фриц Штренгхольт, представил немецким цензорам версию фильма с субтитрами. Она была одобрена мгновенно. Поскольку картине пророчили большой успех в прокате, Штренгхольт потратил 25 000 долларов на немецкий дубляж и представил цензорам новую версию[496]. (Это была обычная практика: студии обычно сначала выпускали киноленты с субтитрами, а затем дублировали потенциально более прибыльные на немецкий язык.)[497] Пока Штренгхольт ожидал результатов второго заседания цензуры, ряд не связанных между собой событий заставил его сильно заволноваться. Эти события, казалось, почти повторяли споры вокруг «На Западном фронте без перемен» тремя годами ранее.

Вечером 8 марта в берлинском театре «Капитолий» состоялась премьера британской картины «Восхождение Екатерины Великой» (The Rise of Catherine the Great), в которой снялась Элизабет Бергнер – еврейка, до недавнего времени считавшаяся одной из ведущих немецких актрис. Когда зрители прибыли в театр, толпа, среди которой были нацисты в форме, забросала их яйцами и гнилыми апельсинами. «Нам не нужны еврейские картины!» – кричала толпа. Затем видный нацистский лидер произнес речь, люди в форме исчезли, и полиции удалось восстановить спокойствие[498].

На следующее утро президент кинопалаты объявил, что фильм «Восхождение Екатерины Великой» изымается из проката в Германии, поскольку он угрожает общественному порядку. Представители американских студий в Берлине были настроены скептически. «Ясно, что можно было заявить о такой угрозе в любой момент и без каких-либо промедлений», – писал один из американских торговых комиссаров[499]. «Неясно… не было ли это намеренной провокацией, призванной создать впечатление, будто таково общественное мнение», – писал другой[500]. И Фриц Штренгхольт, чья версия «Боксера и леди» с субтитрами должна была стартовать в том же кинотеатре через восемь дней, решил сыграть на упреждение. 15 марта он обратился в Министерство иностранных дел Германии с письмом,