Уральская Обь - Дмитрий В. Арбузов

превосходно, а выращенное своими руками даже свято. Недаром у северных народов существуют многоплановые ритуальные празднества, связанные с оленем, особенно диким. А как всё это выглядит со стороны – всего лишь вопрос нравственности, которую мы, люди, почему-то всегда воспринимаем всерьёз.

После отдыха в чуме на шкурах мы последовали за Эдиком к стаду, разбежавшемуся по склону неподалёку. Эдик, сложив в свой незатейливый, вдоль и поперёк прошитый рюкзак пару сухарей, бересту, кусок полиэтилена и прочее, и взяв в сопровождающие собачку, предварительно опоясанную верёвкой, собрался на суточное дежурство, а мы – посмотреть на оленей. Погода окончательно наладилась, и даже вчерашний перевал отлично просматривался. С ходу Эдик принялся за работу. Олени часто разбредаются в разных направлениях, и их приходится сгонять обратно. Труд оленевода нелёгок: бегай по сопкам, смотри, куда какой олень идёт, иной тянет за собой остальных, и те в свою очередь потом тоже разбредаются. Лошадей ханты из-за экономии средств в совхозе не держат, поэтому обходятся своими силами да собаками, которые у них в высоком почёте. «Собаки – наши первые работники и помощники», – так говорят они.

Олени не боятся людей, но и к себе близко не подпускают. Метров за пятьдесят поднимаются на ноги и уходят, в целом держатся обособлено. Возникает впечатление, что два разных мира – людей и оленей – вступили в негласный, выгодный, мифический союз. Может быть, так оно и есть, ведь делая оленям прививки, обновляя породу, оберегая пастбища и земли, люди сохраняют популяцию стада много большей, чем если бы она существовала независимо от человека в природе, и то, о чём говорится в мифах, правда. А может, у столь популярного промыслового вида просто не остаётся другого выбора перед властью человека, и природа заведомо идёт на компромисс.

Возвратившись в стойбище, мы попрощались с братом Эдика Славой и другими хантами, а затем пошли обратно к вещам, опасаясь, как бы их ненароком не намочило. Но погода весь день оставалась солнечной: пока мы ходили в гости, вещи просохли, включая и мой драгоценный спальник. Поймали-таки момент!

Горная песня о прошлом

Свобода, что есть ты, оберегаемая, как зеница ока? Сила, огненным бичом рассекающая хребты, или запечатлённая, подобная хрусталю, грусть, вечно холодная, скрытая в горной тьме от прикосновения человеческих рук? Не в силах узнавать мы, чем может обернуться наша тень, спугнет ли она последнюю добычу, или спасёт жизнь, и возможно – случайно оброненная тобою монета отвратит пулю от чьего-нибудь сердца… Кто знает? Нас бросает из жары в холод и обратно, мы всё что-то ищем, пытаемся отринуть и принять, мечемся, а в следующий момент уже спокойно взираем на мир сквозь запыленное стекло, улыбаясь, или плача, не важно. Природе никогда не понять человека, да и надо ли ей это делать? Она создала его и знает о нём всё, его запрограммированное прошлое и варианты будущего. Рождая, она действием исчерпывает все возможные слова, так происходит и по сей день. У природы есть все ответы, не один, так другой выполнит то, что так или иначе предначертано. Будущее вшито в центр ковра, куда приводят все нити.

Поэтому даже свободой нужно жертвовать. Дыши глубоко, лети быстрее навстречу неимоверному холоду, пока ты живое, трепещущее, – туда, куда так безудержно тянет тебя. Теряй и переживай всё. Пусть непредсказуемость встанет по правую твою руку, а уверенность – по левую, пусть стремление станет правилом. И тогда, однажды, став привычкой не свободы, а освобождения, ты услышишь её голос, и поймешь, что пришёл.

В небесах застыла тишина.

Просветилась чётко глубина,

Лаской подобрала облака,

Словно песня флейты пастуха.

Лишь один остался рябью след,

Тёплый свет, и следа больше нет.

Я пришёл с земли на край небес,

Отшагал, где был, давно исчез.

Вновь леса нетронутыми стали,

И луга спрямились – травы встали,

Но в тиши, средь уголков стеблей

Кто-то помнит о судьбе моей.

Там я был… Пути ж совсем забылись,

Заросли, дождём и ветром смылись.

Новый ветер тянет к синеве,

Не такой, как в уходящем дне.

Пусть я тоже не такой, как был.

Весел был, о том теперь забыл.

Грусть осталась у разбитых ног,

Тишина как грозовой поток.

Я с землёю пред своей судьбою,

Ветер в травах шелестит с колен.

Флейтой блеклой, памятью витою,

Песней новой у прибрежных пен.

… Напротив устья ручья, у которого мы ночевали, берет начало ответвление дороги на юг и, поднимаясь на перевал, уводит в сторону легендарного озера Колокольня. Нам крупно повезло, что путь геологов, некогда работавших на золото в здешних горах, совпал с ниткой нашего маршрута. Мы попрощались с Сыней и начали долгий подъём по склону. И снова на пути, как дорогой в Пятиречье, нас встречали стальные трехметровые шесты, намертво вогнанные в скальный грунт и погнутые ветрами, на обочинах попадались детали от вездеходов и другое железо, а также дрова. Под ногами, как битое стекло, хрустит и поблёскивает раздробленный сланец, бежит студёная вода, проплывающие мимо скалистые утёсы ноют холодом, будто дышат им. Всё это нам уже знакомо, звучит сурово, по-северному. Старая дорога – напоминание об эпохе, которой уже нет, сохранится здесь на века. Люди, с таким трудом пробившие её, умрут, а она так и будет змеёй разноображивать склон, привлекая внимание с высоты в то далёкое время, когда рассказы о работавших здесь геологах наверняка уже перестанут считаться за правду.

Сегодняшнее небо корчит гримасы. Вчера уютно сидели до ночи у большого костра, пододвинув старые оленеводческие сани – вот тебе и стол, и стул, и вешалка, и полки для поклажи, – а сегодня снова пустынная дорога вверх, петляя, уводит в полосы туманов, размывающих её на глазах. Казалось бы, пора устать, но нет, наоборот, хочется ещё большего: пройти чуть дальше, забраться чуть выше, взглянуть шире… Это же так символично, смотреть на мир с высоты после столь трудного пути восхождения, поднявшись за облака! Обозревать новые открывающиеся дали, пути, о которых ты даже не имел представления.

Подъём на перевал с трёхсот пятидесяти до восьмисот пятидесяти метров осуществляется в три захода. Первый склон самый затяжной, затем следует слабо наклонное плато, исток крупного ручья и ещё один резкий взмах. С водораздела, как и предполагалось, открывается