Уральская Обь - Дмитрий В. Арбузов

class="p1">Обед был, как всегда, скуден. Горсть крупы, соль, специи, по три сухарика на брата, вот и вся наша еда! У оленеводов мы не взяли дополнительных продуктов, только немного вяленого мяса, и продолжали экспериментировать с желудками на своём. С каждым днем мне казалось, что порция моя уменьшается, что пищи всегда мало, и несколько раз я от жадности пересыпал крупы в котелок. Мы не голодаем, конечно, но несоответствие объёма пищи ежедневным нагрузкам хорошо чувствуется! Всё чаще себя подлавливаю на желании сжевать какую-нибудь дрянь, обращаю внимание на растения, по виду имеющие сочные корни… Дикий лук, борщевик, одуванчики входят в постоянный рацион. Плеск рыбы каждый раз только чудится, самой её нет.

К вечеру дождевая пелена над горами стала спадать, пока совсем не рассеялась. В тайге стало тихо, торжественно. Вскоре сквозь рваные тучи на удивление замелькало солнце – моё сердце откликнулось на этот призыв огненным теплом, вдруг разбежавшимся от центра груди по всему телу, от чего тут же захотелось в дальнейший путь, и Ваня почувствовал то же самое. Таким образом мы негласно решили, что сейчас представилась прекрасная возможность отправляться в путешествие дальше, и часам к девяти вечера снялись с места и выбрались на гольцы, чтобы отсюда по ручью подняться на другую, болотистую седловину С неё нам предстояло совершить ещё один, третий, трёхкилометровый подъём, чтобы достичь пика его – подножия горбатой вершины с отметкой 896 метров, откуда начнется спуск к истокам новой реки. Меня всё же одолевали сомнения, волновали возможные курумы и изменения погоды, поэтому не терпелось скорее посмотреть на горы с высоты птичьего полёта, и Ваня отстал. Ступив на очередное привершье подъема, я с облегчением увидел, что больших камней на водоразделе не будет, что путь к подножью «горбатки», устеленный метровыми плоскими камнями, чередующимися с зеленью тундры, не сложен и много времени не займёт, но облачность впереди меня не обрадовала.

К тому времени наступила ночь, ещё не тёмное время суток, но уже заметно ощутимое. Над нами красовалось пока ещё беззвездное небо, долина Пожема-ю была открыта, а горы Чигим-Харуты застыли под покровом низкой молочной пелены. С северо-запада же, направления, куда мы продвигались теперь, ледяными порывами наволакивало тучу, да какую! Подобную замершей штормовой волне, мертвенно-синюю, сероватую только на гребне, не имеющую видимых границ по ширине, уже поглотившую значительный участок небосклона и неотвратимо нарастающую щупальцами-прожилками… Сразу понимаешь, что вскоре эта «волна», подмяв под себя вершины, накроет всё холодным туманом и неизвестно, чем ещё проявит себя.

Мы вынуждены спешить. Но вскоре выяснилось, что вдоль «горбатки» краем плато идти не так уж легко и быстро. Чем ниже, тем больше и острее становились камни, поэтому постепенно, всё набирая и набирая теперь уже бесполезную высоту, мы приближались вплотную к вершине, пока с её подножья не увидели пёстрое зеленое седло нашего перевала, окруженное истоками Улысвожа с одной стороны, и Бадьявожа и Шуйгаюива – с другой, с чернеющей крапиной на нём – единственным в округе останцем. Не теряя ни минуты на отдых, сразу же начали спуск. На подходе к перевалу от нависшей над горной страной волны стали отделяться лоскуты, которые становились по мере нашего приближения к ней всё длиннее, всё больше и чаще заволакивали собою пространство, а когда мы подошли к останцу, скрыли его совсем. И десяти минут не прошло после нашего прибытия, как в воздухе повис плотный туман, видимость не более тридцати метров, – и я понял, чего внутренне так боялся! Но нам повезло: под останцем – святилищем хантов – нашлись дрова, что сразу же решило вопрос ночевки. Выбрав удобную позицию – скрывшись от ветра за останцем, я разложил небольшой костерок, а потом отправился в туман за водой и чудом не потерялся. К тому времени знобящее дыхание непогоды усилилось, и стало совсем не по себе от холода. Кое-как проглотив ужин, укрылись поскорее в палатке.

Сила момента

Спали часов восемь, в мокром пуховике я дико замерз. В таких условиях невольно поверишь, как древние инки, что солнце и правда не меньше чем Бог! Палатка весь остаток ночи ходила ходуном, ветер всё норовил скомкать её, лишь к утру немного утих. Проснулись в молочно-белом густом тумане, но вскоре немного прояснилось и уже можно было идти, то есть всё случилось в обратном порядке, чем накануне вечером. Это позабавило. О костре не было и речи, наспех сложили вещи и устремились вниз в попытке согреться. Напоследок я ради интереса осмотрел останец и не нашел на нём, конечно же, ни одного полезного предмета. Здесь оставлены «на удачу» ножи, костяные пуговицы, обрывки ремней, и всё сломано. И, к сожалению, ничего съедобного…

Пройдя с километр по Шуйгаюиву, мы выскочили из пелены тумана и увидели солнце, озаряющее ровным полуденным светом долину Мокрой Сыни, а также заманчивое синее небо над высокими горами за ней. Непогода осталась позади, спрашиваю я себя? Конечно, нет! Сегодня это солнце уже обманчиво… Но как вчера мы удачно справились с ней!.. Сегодня я убеждён, что «удача» как некая сила и в самом деле существует!.. И внутренняя связь с этой силой наполняет человека сакральными переживаниями, роднит с миром вокруг так, как ничто другое не способно… Ты смотришь в небо – надеешься на погоду, веришь дороге, по которой идёшь – и небо, дорога оживают для тебя в тот момент. Словно маленькие боги, которые обязательно благосклонны, они поддерживают идущего человека незримой рукой, помогая ему справиться со всеми трудностями пути даже в мелочах. На фоне непредсказуемости, постоянной смены обстановки, первозданной красоты… И вот, наступает мгновение озарения, когда душа человека, насыщенная живыми впечатлениями, наполняется благодарностью за всё столь ярко пережитое… Мир, пронизанный духом анимизма, чудесным образом преображается, жизнь одухотворяется мистичным значением сущего…

В человеческом мире богов нет, только кумиры; здесь вся жизнь расписана по дням и часам, и человек делает совсем не то, что ему хочется в данный момент. Поэтому удаче, закону, судьбе нет возможности до тебя дотянуться – здесь практикуются совсем иные условия, вызывающие иной настрой: не благородные чувства в противовес возникающим трудностям, например, а сетования на жизнь; здесь понятие «испытания» теряет своё значение и уподобляется злобной напасти, а чудо и вовсе не имеет права существовать. Здесь формируется иной взгляд на реальность, укореняется ложный стереотип, и человек как бы «закрыт». И мне снова пришли на ум древние индейцы, отправляющие двенадцатилетнего ребёнка в лес за лосем и запрещающие ему возвращаться без добычи