Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд

В своих редакционных статьях Хёрст мог говорить все, что ему заблагорассудится, но он не обладал абсолютной полнотой власти над этим фильмом. Cosmopolitan Pictures зависела от MGM в вопросах дистрибуции и показа, и, следовательно, картину должен был одобрить самый влиятельный человек в Голливуде, Луис Б. Майер. И тут возникала проблема: несмотря на близкую дружбу, эти магнаты придерживались противоположных политических взглядов. В предыдущем году, перед выборами, Хёрст использовал все свое влияние для поддержки Франклина Д. Рузвельта[382]. Майер же был активным сторонником Герберта Гувера, и теперь, увидев черновой вариант фильма «Габриэль над Белым домом», был возмущен. «Уберите эту киноленту в коробку, отнесите ее обратно на студию и заприте!» – кричал он после просмотра[383]. Очевидно, он увидел в первой, циничной, версии Хэммонда пародию на президента Гувера, а в поздней, эффективной, версии кинопрезидента – серьезное свидетельство в пользу Рузвельта.

В следующем месяце MGM потратила огромное количество времени на монтаж и пересъемку «Габриэля над Белым домом». Майер приложил немало усилий, чтобы фильм стал нейтральным по отношению к любой из государственных администраций[384]. Он отредактировал речи Хэммонда и вырезал обращение к конгрессу о помощи безработным. В результате фильм перестал продвигать программу Хёрста так прямолинейно, как раньше[385].

Наконец, в процессе монтажа Майер проконсультировался с самим Франклином Д. Рузвельтом, что кажется невероятным в свете политических взглядов магната. Будущий президент посмотрел первую версию фильма и выразил озабоченность тем, что в некоторых случаях картина продвигает неправильную политическую повестку дня. Как говорилось в одном из отчетов, «есть риск того, что Рузвельт решит: мы формируем общественное мнение вразрез с тем, что ему, возможно, придется делать»[386]. Чтобы снизить этот риск, Рузвельт предложил внести некоторые изменения, которые были полностью приняты. Похоже, ему очень понравился конечный результат. Его секретарь отправил благодарственное письмо в MGM, а сам Рузвельт написал Хёрсту: «Я отправляю Вам это письмо, чтобы сказать, как я доволен изменениями, которые Вы внесли в фильм “Габриэль над Белым домом”. Я думаю, что это очень интересная картина, и она должна принести много пользы. Несколько человек посмотрели ее вместе с нами в Белом доме, и всем им она показалась чрезвычайно интересной. Некоторые из них сказали, что никогда не ходили в кино и не интересовались кинематографом, но все же признали этот фильм весьма оригинальным»[387].

Несмотря на похвалу президента, Хёрст был недоволен. 25 марта он написал Майеру письмо, в котором выразил разочарование и досаду, что его замысел был искажен. Он неохотно согласился с предложениями Рузвельта, отметив, что они отвлекают от драматизма фильма. «И все же, – продолжал Хёрст, – в картину было внесено множество изменений, о которых не просило правительство и которые, по моему скромному мнению, были совершенно излишни… По-моему, вы снизили убедительность речи президента перед конгрессом, так как побоялись оставить в ней все то, что я написал и что я ежедневно повторяю в своих газетах. За это вы меня уважаете, но не одобряете настолько, чтобы включить в свой фильм… Полагаю, что картину все равно сочтут хорошей и, возможно, необычайно хорошей. Тем не менее я считаю, что она была лучше»[388].

В итоге Джад Хэммонд стал результатом совместного творчества. Хёрст хотел, чтобы идеальный президент оставался произведением его самого и только, но был вынужден принять изменения, сделанные руками реального президента, Франклина Д. Рузвельта, и руководителя студии, Луиса Б. Майера.

Был еще один человек, который хотел внести правки в «Габриэля над Белым домом»: Уилл Хейс. Он посмотрел черновой вариант фильма в марте и согласился со многими изменениями, предложенными Майером и Рузвельтом. Он также высказал собственные замечания. По его словам, в столь напряженный период было бы опрометчиво предполагать, что из экономического кризиса можно выйти, если сменить принятую форму правления. «Дело в том, что сотни тысяч людей надеются на [Рузвельта], но вместе с тем уповают на Бога. Сложившееся общественное мнение, как мне кажется, будет всерьез возмущено размышлениями о государственных институтах и о правительстве, призванном найти выход из сложившейся ситуации, – писал он. – Люди, по моему мнению, не поймут главную мысль фильма – источником всей государственной власти являются они сами, пускай и в лице своих представителей. Зрители скорее увидят в нем прямое обвинение нынешнего правительства, да и всего государственного строя, в слабости и недееспособности. Они решат, что только удар по голове президента и последующие действия невменяемого человека могут дать исполнительной власти достаточно мудрости и справедливости, чтобы та смогла наконец навести порядок»[389].

Хейс излагал свою мысль не очень внятно, но он обратил внимание на проблему, которую, похоже, никто не замечал. Хёрст, Майер и Рузвельт могли сколько угодно спорить о том, какие именно перемены принесет стране идеальный президент. В конечном счете Хейс согласился с компромиссным решением, к которому они пришли. Но этот вымышленный президент распустил конгресс. Он отбросил все принципы демократии. Он предложил диктатуру в качестве решения проблем Америки.

По мнению Хейса, в фильм нужно было срочно вносить изменения. Первым делом он предложил отредактировать начальные сцены, чтобы не вызывать у зрителей слишком сильного разочарования нынешней формой правления. Сценаристы MGM, очевидно, не прислушались к его совету, поскольку придумали следующее:

«Хэммонд: Спокойной ночи, господин вице-президент. Надеюсь, вы хорошенько выспитесь.

Вице-президент: А когда еще у вице-президента было иначе?

Хэммонд: Стоит мне подумать обо всем том, что я пообещал людям ради победы на выборах…

Брукс: Ты должен был дать несколько обещаний. Когда они поймут, что ты не собираешься их выполнять, твой срок уже закончится!

Хэммонд: О, спасибо за неожиданные голоса из Алабамы.

Конгрессмен: Погоди, вот увидишь счет за них».

Так провалилось первое предложение Хейса. Но у него было и другое. По его словам, когда кто-то выдвигается кандидатом или избирается президентом, происходит характерное для Америки явление. Такой человек переживает духовную трансформацию, которая заставляет его сделать все возможное для достижения своей цели, даже ценой собственной жизни. Примерно то же самое может произойти и с Хэммондом. Если бы у этого президента был хотя бы намек на ответственность после избрания, то его последующие действия выглядели бы как результат вдохновения, источником которого была демократия[390].

Вот как в итоге было показано преображение Хэммонда. Вскоре после инаугурации он бешено несся по дороге и хвастался, что впервые с момента избрания оторвался от газетчиков. Он спросил, какую скорость показывает спидометр, и один из пассажиров ответил, что