Больные души - Хань Сун

Для больниц подобные темы открывают поле для размышлений, которые являются пустым звуком для обычного человека. Ведь речь о том, когда конец становится началом, а начало становится концом. Этими измышлениями и объясняется огромное скопление врачей, которые, подобно мотылькам на огонь, слетелись на подступы к священной горе Хуашань[28], чтобы заделаться медфармпанками.

Мертвых врачей мы с Байдай по-прежнему не могли отыскать, потому что не понимали, что представляет собой смерть как таковая. Это вопрос, которым люди страдают уже не одно тысячелетие. Мы ошибочно полагали, будто дешифровка генного кода нам как-то позволит заодно понять, что такое смерть. Но правдоподобного ответа мы пока так и не нашли. Возможно, теория энтропии была нам здесь в помощь. Смерть же – энтропия на максималках. Но даже это не объясняло природу смерти. К чему вообще у вселенной должна быть энтропия? Полный хаос, без очевидного выхода.

Или, может быть, те врачи, которые выбежали на гимнастику, уже давно умерли, и только какой-то неизвестный механизм, спрятанный подальше от посторонних глаз, заставлял дрыгаться их тела? Если так, то болезнь следовало почитать за здоровье, а жизнь приравнять к смерти. Как больные мы получали только небольшую частичку всей информации и потому никак не могли разобраться с тем, где кончалась жизнь и начиналась смерть.

Среди рядовых больных действует странное табу на упоминания смерти. Они каждый день о ней думают, но всеми силами стараются от нее укрыться. И только Байдай делала ровно наоборот: прямо говорила о поджидающей нас опасности, искала с ней встречи. Она напоминала буддийского монаха-аскета, обрекающего себя на столкновение с собственной тленностью. Был, правда, еще один вариант: может быть, Байдай тоже умерла, и я наблюдал, как ее хладный труп продолжал трепыхаться?

Смерти в конечном счете никому не дано избежать. Это истина запредельно очевидная. Даже если избегать разговоров о смерти, все равно избежать смерти как таковой не получится. В буддийских канонах много говорится о жизни и смерти. Есть ли возможность не умирать, но и не жить? Байдай, правда, не исповедовала буддизм. И сложно было сказать, было ли это обстоятельство ей на пользу или во вред.

В буддизме никто не рассуждает об энтропии. Сутры лишь указывают, что продолжительность жизни зависит от благих деяний и отпущенных человеку лет. Если в том или другом аспекте наблюдаются перекосы, то неминуемо наступает смерть. Человек в момент кончины достигает четырех разных пределов. Смерть люди переживают различным образом. Самые большие приверженцы буддизма, которых абсолютное меньшинство, во время смерти совсем не испытывают боли. Однако абсолютное большинство простых смертных поджидают мучения вплоть до кончины. Мирская суета – непроглядный омут, возникающий вследствие безграничного производства лекарственных препаратов на основе опиоидов.

Смерть – это некоторый навык. Буддисты верят, что человек может посредством активных стараний изменить саму природу своей кончины. И в этом буддизм и медицина едины. Только больницы, чисто формально, не устраивают по этому поводу при себе никаких храмов.

Способна ли современная биомедицина, полагаясь целиком и полностью на собственные свершения, подправить карму смертным? Пока что, похоже, не может. По итогу мы имеем лишь, что несущие на себе бремя спасения других врачи, желая казаться душами «милосердными», превратились в соучастников и сподвижников «ассистированного суицида», или «заботливой казни».

Почему все так сложилось, ни Байдай, ни я никакого понятия не имели. Точно как мухи, тщетно бьющиеся в окна, вообще ничего не думают о стекле, о которое ударяются. Так что нам оставалось только искать морг в надежде, что там нам что-то откроется.

В тот день мы сделали большой круг по больнице. Будто совершили кругосветное путешествие из одного конца мира в другой. Но морг нам так и не попался. Вот мы и вернулись в знакомый нам склад отходов. Мы так притомились, что еле стояли на ногах. Мы улеглись плечом к плечу на влажных кучах мусора и устроили себе привал. Байдай снова припала к фляге. На стенах были развешены анатомические схемы. Мы их растерянно разглядывали, сперва – отстраненно, потом – увлеченно. Сквозь плоть орангутанга отчетливо проступали мышцы, жилы и отливающие перламутром кости. Картинки вселяли странную трезвость мысли. Поверх наглядных пособий размещался знакомый символ Великого предела: шарик с двумя точками черного и белого цвета, соответственно, на белом и черном фоне. Огромное колесо, в котором соединялись темное начало инь и светлое начало ян, было помещено в походившее на трон навершие в виде распустившегося лотоса. Шестерня свободно вертелась сама по себе, словно бушующее пламя – то раскаляюще-горячее, то морозно-холодное. Это было единственное движение в окружавшем нас унылом запустении. Мы с Байдай будто очутились на Марсе и вертелись по кругу в начисто лишенном признаков жизни кратере. Два одиноких зернышка, заброшенных в огромную вселенную и подававших надежды на то, что они вскоре распустятся пышным цветом, словно раскрывшие хвосты павлины.

Неожиданно мы, ведомые неизвестным образом настигнувшим нас молчаливым согласием, отчаянно схватились друг за друга и обнялись. Будто потом у нас возможности познать друг друга больше и не было бы. И в этот же миг до меня дошло одно. Я-то думал, что склад для отходов служил неким подобием комнаты отдыха для медперсонала. Но нет, какая это комната отдыха? Это морг и есть! Ведь мы умрем? Да, однозначно. Бессмертие же все не наступало. Сгорая от нетерпения, я лихорадочно содрал с Байдай робу, под которой у нее ничего другого и не оказалось. Причмокнув, я проник в ее тело, чем-то напоминавшее фляжку для спиртного.

36. Отношения между врачом и пациентом и сношения между полами

«Я ее беру силой! Это надругательство над девушкой, которая мне в дочери годится!» От этой мысли я еще больше раздухарился. Язык мой полез в источавшие плотные миазмы перегара бордовые язвы и повертелся там, надеясь разжечь огонь страсти и во внутренностях девушки. Я почувствовал, как задрожали мышцы верхней трети ее тазовой полости. Но это было не от похоти. О себе дал знать вагинизм. Спазмы охватили ее влагалище. От того у меня изо всех пор вырвался бешеный рев, который дополнился полившейся наружу белой пеной. Страшное эхо, которым помещение встретило рык, заставило даже меня повернуть голову. Сплошное разочарование: вокруг не оказалось никого, кто мог бы вмешаться в действие, а в смерти мне все было отказано.

Прошла лишь минута. И мы, будто очнувшись от кошмара, остановились, вырвались друг от друга, в запоздалом ужасе отшатнулись в разные стороны и, переводя