Больные души - Хань Сун

– Вакцина. Можете больше ничего не опасаться. В обычной палате такое никому не вкалывают, – самодовольно объявила Скрипачка. Бутончик мой действительно расцвел пышным маком.

Тут открылись двери отсека, и нам навстречу вышла Байдай. Пациентская роба была приспущена, так что на всеобщее обозрение были выставлены покрытые блестящими язвами груди и бедра. Раны девушки испускали винные пары. Художник поддерживал мою спутницу. Да, не умерла, подумал я с некоторым сожалением.

– И это еще не все, что они собираются делать, – проговорила Байдай, цепляясь за врача. Взгляд ее был затуманенным.

Скрипачка заносчиво, но как-то невпопад заявила:

– И то правда, наш коллектив занимается делами поважнее.

– И что это за дела? – спросил я.

– Уничтожаем гены. – Художник огласил это с кислой физиономией, будто его заставили жевать и глотать воск.

29. Нет жизни, нет и болезней

Вообще мы же с Байдай вышли на поиски ответа на вопрос, от чего дохнут врачи. И вдруг открыли для себя такое. Мой петушок вмиг покрылся гусиной кожей. Я резко крутанулся, чтобы Байдай не увидела мою срамоту.

Умные камеры метнулись за мной, прицелились и сфоткали. Я смутился.

Положение наше с Байдай было конфузным. Мы же не записывались в приспешники к врачам. Но дороги назад уже, кажется, не было. Нас втянули в заговор.

Пока все увлеченно реорганизовывали и редактировали гены, воспринимая это как ведущий тренд настоящего и будущего, в больнице окопалась небольшая группка гениальных целителей, которые вознамерились изничтожить гены.

– Пусть уж лучше начальник вам рассказывает. – Скрипачка покосилась на все еще расхристанную Байдай. В тоне врачихи зазвучали наигранно презрительные нотки. – Да здесь, в сущности, и нечего скрывать. Нам надоедает изо дня в день редактировать гены. Любой кошке приестся целыми днями играться с мышкой. Рано или поздно, но головы мышка точно лишится.

– Так же ведут себя люди, родившиеся под знаком Девы. – Мне хотелось несколько разрядить обстановку. Мало им было стереть с лица земли институт семьи, так они еще взялись за гены. Что же удумали больничные служащие?

Художник откинул заслонявшие глаза, подобно ветвям эвкалипта, седоватые волосы.

– Все сложнее становится постоянно придумывать что-то новенькое. Генная инженерия уже достигла той точки, когда мы знаем, откуда растут ноги у любой раковой клетки. А больные все равно продолжают умирать один за другим. Нельзя полностью излечить вас. Болезнь вылечить можно, а человека нельзя. Мы, доктора, всю жизнь докапываемся до того, куда еще дальше повести медицину, но на душе у нас – уныние и разочарование. Есть во вселенной диковинки, которые человеку не дано ни воссоздать, ни скопировать. Чем больше медицина уходит в вещи сокровенные и чем дальше она погружается в детали, тем яснее становится, что возможности наши предельно ограничены. Дело доходит до того, что все становится настолько сложным, и мы уже не понимаем в полной мере суть того, чем занимаемся, и хватаемся за совершенно противоположное. И еще мы не можем отыскать гены превращения в Будду, которые нам предначертано найти многими пророчествами. Панки все более тревожатся и превращаются в маньяков. Был у нас раньше план: взять гены превращения в Будду и связать их с генами власти, насилия, ревности и ненависти, чтобы создать невиданную с самых древних времен новую жизнь – истинную вещь в себе, самодостаточный дух. Это бы уберегло больницу от неминуемой гибели. Но эта затея обернулась провалом. Стыд и срам! Каждый день на операционных столах оказываются изношенные до крайней ветхости души. Мы спасаем их тела, но для чего? Что они потом будут с собой делать? Детей же от них мы не ждем. Мы на одних клонах можем вывести сколько угодно здоровых особей для размножения. Человек как носитель генетического материала нам уже, в принципе, не особо-то и нужен. А вопрос это такой, что никакой врач вовек на него ответ не найдет. Возможно, человеческий мозг еще не достиг той степени сложности, чтобы понять, что в нем, собственно, происходит. Или, пожалуй, нет у нас души – вот и все. В прошлом были вещи, которые мы понять не имели возможности. И все равно дело стоило того, чтобы мы, не щадя себя, работали над их пониманием. Сейчас только и остается, что смеяться над нашей ограниченностью. Мы даже не Дон Кихоты. Пока мы замерли в замешательстве, продавцы воздуха взялись за генное редактирование и применили его в качестве оружия массового поражения, заблокировав и вытеснив нас с международной арены. В этом коварная задумка: высосать из нас все соки притворной игрой в большую науку. В Фонде Рокфеллера хорошо понимали, что великая сила, которая руководит жизнью во вселенной, вовсе не гены…

Не думал я, что от врача услышу такие признания. Особенно в части отсутствующей души. Есть ли у больных душа? Чешский политик Вацлав Гавел как-то заметил, что вера вселяет в материальную оболочку дух, а не наоборот. Получается, что мы, притом что всем сердцем верили в больницу и врачей, все равно не имели души? Или же врачи так рассуждали от того, что слишком долго бессменно простояли у операционных столов, а потом еще в микробиологической лаборатории открыли для себя вещи совсем невразумительные? Человек, живущий на пределе, долго не выдерживает. В отличие от больных, врачи могли утверждать все что угодно.

Может, мы с Байдай еще могли пойти на попятную? В лаборатории установилась звенящая тишина. Что-то здесь было нечисто. Байдай ничего не говорила. Ее лицо приняло сосредоточенный, настороженный вид, словно девушка пыталась не остаться в дурах. Сложно было сказать, не попали ли мы здесь в какую-то неочевидную ловушку. Что делал Царек горы с Байдай за перегородочкой?

– Так что? Нашу текущую жизнь сотрут? – констатировал я, совсем неуверенный, что я правильно понял. Промелькнула мысль, что уничтожение генов сродни смертному приговору жизни как таковой.

– Да, все текущие формы жизни будут целиком затерты. Точнее, мы избавимся от жизни в ее традиционном понимании. Нет жизни – нет и болезней. Нет мозга – нет и неведомых мозгу вещей. Больница будет нужна только тогда, когда в ней отпадет всякая надобность. Человек может сохранить себя только через полную дегуманизацию. Понимаешь, к чему я? Продавцам воздуха нечем будет торговать, если все, что они будут получать от нас, – это ничто, – патетично озвучил бравурный Художник. В его фигуре я нашел что-то общее с древнегреческим Сизифом.

Закрались подозрения, что всю эту троицу какая-то бактерия укусила. Или заразил общий вирус. Наверняка они экспериментировали и на собственных телах: наглотались по собственной