Испытание империи - Ричард Суон

из них не суждено было выжить. Позади нас над казармами поднимался черный столб дыма. Элемент неожиданности пропал, и теперь враг ждал нас.

Мы двинулись вверх по улице, после чего повернули на запад и пошли по Петранской улице. Заставы, на которые мы с Вонвальтом наткнулись, когда только проникли в Сову, оказались брошены. Остались лишь напоминания о свершенных злодеяниях: привязанные к кольям обгоревшие тела, трупы на виселицах, пятна копоти на брусчатке и разбросанные листы с религиозными текстами. От одного взгляда на эти сцены в нас закипал праведный гнев.

Эти преступления не должны были остаться без ответа.

В южной части города располагалось множество особняков и жилых домов, и впервые за тот день люди толпились в дверях, высовывались в окна и подбадривали нас. Это оказалось весьма кстати. Даже скоротечное сражение выматывало, и, несмотря на передышку, возможность поесть и утолить жажду, запасы моих сил – и мужества – были истощены. Поддержка горожан заметно воодушевила меня.

Мы перешли по Петранскому мосту западный рукав Саубера и двинулись на север по широкой Валеврийской улице. По левую руку располагалась погруженная в тишину Арена, а на северо-западе, в паре миль от нас, я различила храм Савара. У меня дрогнуло сердце, и по всему войску расползлось дурное предчувствие. Некогда огромный бастион веры превратился в оплот измены и зла.

Если вдоль Петранской улицы горожане встречали нас как освободителей, то в кварталах вокруг Арены над нами просто глумились. Когда мы проходили мимо чернеющих руин Великой ложи, что было особенно жутко, нас принялись забрасывать всевозможными снарядами. По большей части это был безобидный мусор – гнилые фрукты, овощи, потроха, – но кое-что представляло угрозу. На моих глазах одному из солдат в шлем ударился тяжелый кусок черепицы, и мужчина упал замертво. Меня обуяла злоба, но в имперской гвардии голова повелевает сердцем. У нас было не так много лучников, и не хватало стрел. Никто не собирался охотиться за простолюдином на крыше. Вместо этого нам снова приказали закрыться щитами. Ополченцам в хвосте колонны оставалось только терпеть.

Нас остановили примерно за милю до храма Савара. Сквозь плотное построение трудно было разглядеть, что творилось впереди, так что мне пришлось вытянуть шею. Но вместо авангарда оставшихся изменников я увидела толпу горожан, большей частью невооруженных. Среди них было немало неманских священников, их выдавали пурпурные одеяния. Некоторые из них, как и в битве при Агилмарских вратах, держали в руках символы неманской веры на длинных шестах. Когда стих топот наших шагов, в знойном послеполуденном воздухе разнесся нестройный хор голосов, распевающих гимны.

Генрих рядом со мной зарычал.

Я оглянулась на своих соседей по строю в поисках возможных объяснений – и заодно воспользовалась случаем, чтобы поднять забрало и подышать. На первый взгляд все это походило на шаг отчаяния со стороны противника. Оставалось только гадать, на что рассчитывали эти люди против пяти сотен гвардейцев. Но вскоре я поняла, что млианары преследовали тем самым две цели.

Прежде всего, это должно было задержать нас. Нам пришлось бы потратить время и силы, чтобы пробиться через людей, а заведенная толпа, даже безоружная, могла натворить немало бед.

Но коварство замысла состояло в том, чтобы принудить Вонвальта устроить резню. Даже тогда наши враги исходили из политических соображений. Нечто подобное мог придумать сенатор Янсен. В конце концов, мятеж выглядит уже не таким гнусным, если его поддержал народ. Тогда можно преподнести его как народное восстание. Как бы это выглядело, если бы Вонвальт приказал перебить на улицах сотни сованских граждан?

Вонвальт стоял во главе колонны, спиной ко мне, и я с трудом разбирала его слова, но по интонации и темпу речи я догадалась, что он обвиняет горожан. Вонвальт уже не был Правосудием, а позади нас чернели руины Великой ложи, и все-таки он счел нужным выдвинуть обвинение.

Горожане, ведомые слепой верой – в буквальном смысле, поскольку Клавер и его боевые жрецы все еще находились в Саксанфельде, – остались глухи к увещеваниям Вонвальта. Сквозь плотный строй перед собой я пыталась уследить, как он переговаривается с сержантом Райнер. Затем прозвучал сигнал к атаке.

Мы двинулись вперед. Меня одолевали сомнения. Мне были ненавистны эти люди, пусть читатель поймет меня правильно. Я их ненавидела и в то же время питала к ним жалость. Люди пошли за своими предводителями, повелись на ложь. Лицемеры из церкви и Сената убедили их, что причины их бед не в хитросплетениях социальных и экономических факторов, а в простом недостатке веры. В секуляризации власти и в отдалении от небесной чистоты. Это была совершенная чепуха, но подобную чепуху легко продать. «У сложных дел – сложные последствия», – сказал бы Вонвальт, и эти сложные последствия следовало улаживать с осторожностью и терпением. Только шарлатаны предлагают простые решения, и эти люди заглотнули предложенное, как рыба – наживку. И ведь это взрослые люди, с головой на плечах. Они могли критически оценить то, что им говорили, обдумать и отвергнуть услышанное.

Но они этого не сделали. И теперь им предстояло заплатить за свои ошибки.

Я стала понемногу смещаться вбок, пока не вышла из строя. Никто не обратил на меня внимания. Гвардейцы сошлись с неподвижной толпой и принялись просто… убивать их. Резать как скот. Против безоружных людей они действовали почти как по учебнику, словно отрабатывали маневры на тренировочной площадке Настьянских полей: шаг, толчок щитом, укол слева, шаг…

Я искренне полагала, что толпа будет стоять до последнего. Несколько секунд казалось, ничто не сможет поколебать их решимость, хоть они десятками падали замертво. Я с ужасом смотрела, как людей рубили на куски, как они вопили и верещали, но продолжали распевать дурацкие гимны, подстрекаемые к бездействию неманскими священниками. Еще ни разу мне не доводилось видеть, чтобы столько людей разом так бестолково расставались с жизнью.

Это безумие прекратилось, когда был убит один из священников. То была жестокая и жалкая смерть: его пронзили сразу несколько коротких мечей, он кричал и молотил руками, явив собой убогое зрелище. Казалось, эта смерть разрушила чары, словно священник был последней несущей балкой в полуразрушенном строении. С его гибелью решимость толпы дрогнула.

Их мгновенно охватила паника. Толпа бросилась бежать, и с этого момента воцарился хаос.

Отряды добровольцев устремились в погоню. Вдохновленные первым успехом в битве при казармах, разгоряченные, они разрушили строй и обошли по флангам построения гвардейцев. Как ни надрывали глотки командиры, остановить ополченцев не удалось. В тот момент, когда они настигли спасающихся бегством горожан, по ним ударила кавалерия изменников. Несколько