Испытание империи - Ричард Суон

двелшпрекерин пришлось заплатить за это жизнью. Но порой решительные действия начинаются с жестких шагов.

На Вонвальта явно произвела впечатление эта истина.

– Я рад, что вы с нами. Впервые за долгое время в моем сердце затеплилась надежда.

– Что ж, – промолвила Дознавательница. – Я бы приберегла громкие слова, – она кивнула в сторону двери. – Идемте, нас ждет долгий путь.

* * *

Мы вышли на улицу. Данаи велела слугам вынести наши вещи, и те ловко взгромоздили их на громадных лошадей, подобных тем, что были впряжены в повозку сэра Анцо. Эти крупные, мускулистые звери с черными рогами походили скорее на громадных оленей, нежели привычных саксанских коней, и были известны в Киарай как равнинные лошади. Неудивительно, что казары предпочитали на них ездить, ведь средний волколюд был семи футов ростом и в полтора раза тяжелее взрослого человека.

Мы выдвигались на север вшестером: наша троица, Данаи, Ран-Джирика и Салана, Старшая Дознавательница. Я не могла без посторонней помощи взобраться на равнинную лошадь, так что фон Остерлен пришлось подсадить меня. Животное как будто не возражало, а может, и вовсе было радо нести столь невесомого ездока. По счастью, эти создания слушались тех же команд, что и обычные лошади.

Мы двинулись по знойным, пыльным улицам Порт-Талаки. Порой прохожие оглядывались на нас, но мы почти не встречали препятствий. Многие из кожи вон лезли в попытках выразить свое почтение Салане, и я задумалась, какую роль она играла в жизни Киарай.

К тому времени как западные укрепления Порт-Талаки остались позади, мы провели в пути уже почти час. Широкие ухоженные каменные мостовые, выложенные геометрическими узорами, уступили место запыленной дороге из утоптанной красной земли. В нескольких милях от города движение оставалось оживленным, но этот поток довольно быстро иссяк. Салана рассказала, что с тех пор, как храмовники продвинулись на юг, торговля на севере практически сошла на нет, и карешцы предпочитали труднопроходимые, но хорошо известные тропы через горы Южной гряды.

Порт-Талака был подобен многим другим крупным городам той эпохи, и стоило нам совсем немного отдалиться от укреплений, как мы оказались посреди открытого пространства. В пределах нескольких миль земля орошалась под нужды сельского хозяйства, но далее дорога пролегала меж открытых, невозделанных пастбищ. Это была северная оконечность Киарай, северо-восточной страны Южных равнин. Последние представляли собой тысячи миль открытого пространства, хоть и пересеченные Южной грядой, отчего в Кареше было сухо и знойно, а в Киарай произрастали густые влажные леса под названием Реенвунд. Мне отчаянно хотелось увидеть их, но в тот раз мне не повезло. Когда мы приближались к южным рубежам сованского Пограничья, вокруг на многие мили не было ничего, кроме высокой, достающей до пояса и шелестящей на ветру травы, а в воздухе были слышны лишь крики птиц и гул насекомых. Уже в который раз я мысленно поблагодарила Данаи за легкую одежду, что она выдала нам.

Равнинные лошади, крепкие и выносливые, передвигались уверенной рысью. И это было весьма кстати: нам предстояло преодолеть немалый путь. В скором времени от Порт-Талаки осталось лишь далекое воспоминание, и нам не повстречалось никого, кроме пары смелых купцов, не побоявшихся саэков и пересекавших Пограничье.

Всю дорогу Вонвальт был занят тем, что упражнялся в казаршпрек. Я слышала, как он старательно проговаривал гласные и согласные. Данаи оказалась на удивление терпеливым учителем, и Салана, казалось, была рада помочь и поправляла, когда возникала необходимость. Но очень скоро потребность в этом почти отпала. Вонвальт вбирал знания с пугающей быстротой – впрочем, удивляться этому не стоило. Вонвальт был Правосудием, и ему хватало беглого взгляда, чтобы ознакомиться со сложным юридическим документом. К тому же казаршпрек имел в себе немало элементов саксанского.

Под конец дня у меня невыносимо болели бедра. Спина у равнинной лошади была намного шире, чем у обычной. Пусть эти животные были крепче и быстрее, ногам от этого легче не становилось. И все же, когда мы разбивали лагерь на ночь, Данаи и казары выглядели довольными. Я же, будучи изможденной, быстро и молча поела, чтобы поскорее улечься спать, хоть и с ужасом ждала очередную порцию кошмаров.

Но в ту ночь я наконец-то спала без снов.

Едва ли мне есть что рассказать о том путешествии. Днем мы передвигались, ночью вставали лагерем, скудно ели, постоянно пили воду и слушали, как Вонвальт упражнялся в казаршпрек.

Столь длительные путешествия дурно сказывались на моем душевном состоянии. Со смертью Брессинджера в моем сердце образовалась пустота, и в эти часы безмолвного самокопания ее заполняла глубокая тоска. Вонвальт много для меня значил, но не смог бы заменить Брессинджера – бывшего мне и другом, и братом, которому я могла открыться во всем. Мне недоставало его компании. И его любви.

Сэр Радомир поддержал бы меня в эти трудные минуты, но его не было рядом. И шанс увидеть его вновь был не так уж высок. Бывший шериф порой несомненно раздражал своим черно-белым видением мира, и все же это по-своему облегчало жизнь в компании Вонвальта с его слепой верой в разум. В компании сэра Радомира я чувствовала, что могу быть собой, говорить что думаю и не бояться осуждения.

Примечательно, что в это непростое время я вовсе не искала общества Вонвальта. Я по-прежнему не могла толком разобраться в природе наших с ним отношений, но одно понимала точно: в них не было ничего здорового, и с каждым днем становилось только хуже. Я действительно любила его, в том смысле, что испытывала к нему глубокую привязанность. Но вместе с тем и зависела от него. Я была привязана к нему не только по собственной воле, но также и по принуждению. Многие из его поступков казались мне лицемерными и достойными порицания, но в минуты спокойствия я шла на всяческие умственные ухищрения в попытках оправдать его и простить. Я упрямо усыпляла совесть и оставалась с ним, потому что не могла иначе. Мне пришлось пройти суровую школу и рано повзрослеть, поэтому я всем своим существом жаждала постоянства и определенности. В периоды затишья и спокойствия я отдалялась от Вонвальта и искала общества других, но в случае опасности снова бросалась к нему, остро нуждаясь в его утешении и наставлениях. Этот непрерывный круговорот изматывал меня и выводил из равновесия, и настроение мое бывало переменчивым. Пожалуй, в те дни нашего долгого путешествия я была не лучшим спутником.

– Как вы стали маркграфиней Зюденбурга? – спросила я как-то фон Остерлен в попытке отвлечься от навязчивых мыслей.

Я вдруг осознала, что за все время, проведенное