На коне бледном - Энди Марино

я не привез ее в город, – говорит Ларк. – Ты бы тогда могла познакомиться с нами обоими, а не только со мной. Мне бы хотелось…

Из тумана и тени, царящих в центре комнаты, выплывает скорчившая фигура, и он обрывает фразу на полуслове.

– Бетси! – Забыв, что в спину упирается пистолет, он бежит к ней.

Мертвый Крупп – где-то сзади.

А Бетси, живая, впереди.

Он бежит, и ноги скользят по воде, почти ее не касаясь, совсем как на фотографии Картье Брессона*, где над лужей застыл человеческий силуэт.

Он мчится меж искажений, разбрызгивая ртутно-скользкие кляксы сине-серой краски. Фотореалистичный узел из «Влюбленных». Подружка Слендермена Кэссета. Вызывающий зависть фрагмент башен де Чирико. Подшучивание над О’Кифф.

В конце концов, он наконец добирается до нее: Бетси стоит на коленях и медленно волочет кисть по воде. Ему осталось сделать всего несколько шагов – она поднимает взгляд, и он чувствует, как у него разбивается сердце: на лице у сестры лишь беспомощная, безнадежная сосредоточенность. И она не прекращает рисовать ни на миг. Кажется, что вода сама собой расцветает в кильватере кисти, пробирающейся сквозь бесконечный поток водопада.

– О боже мой… – Он наклоняется и целует ее в лоб. – О боже, Бетси.

– Я соскучилась по тебе, – говорит она.

– Я тоже безумно соскучился.

Она вновь возвращается к картине.

– Я не могу остановиться. Мне кажется, что я застряла здесь навсегда. Извини.

На мгновение все становится неважным – все эти Бельмонты, служители, даже это ужасное место. Есть только Ларк и Бетси – и они снова вместе. И, даже находясь здесь и сейчас, он все равно чувствует легкость и полную свободу: как будто рванулся к краю Хребта и прыгнул с обрыва – и вдруг обнаружил, что не падает. Он просто висит в воздухе, подвешенный навечно.

– Ты тоже извини.

– За что? – Она тащит кисть через водопад, чуть поворачивая руку, немного вращая запястьем – так, что кажется, будто у нее в руке нет ни единой косточки. Но ей все-таки удается поднять на него глаза. – Это прекрасное ощущение.

Грозовая туча тоски словно взрывается внутри.

– О Бетси!

Внезапно он чуть не задыхается от вони: пахнет гнилью и плесенью. Он поворачивается и видит, как через дверь входят двое послушников, несущих простой деревянный стул. Судя по всему, Гриффин и нетвердо стоящая на ногах Хелена как раз ждут того, кто сидит на нем: худощавое создание, закутанное в грубое шерстяное одеяло. На голове – черная широкополая шляпа, полностью скрывающая лицо. Прислужники ставят стул прямо над одним из крошечных водоворотов и, склонив головы и сложив руки на груди, почтительно отступают назад. Ларк невольно задается вопросом, какое из искажений, созданных Бетси, находится в водовороте, над которым стоит стул.

Камера словно сжимается. На него нахлестывает дикая клаустрофобия, продирающая морозом по коже. Он даже оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что стены не начали сдвигаться, обрастая изнутри мусором, – но они окутаны туманом. Ларк поднимает глаза к потолку, на котором все так же струятся дымные потоки, и почти что чувствует, как тот нависает над головой, готовясь обрушиться в любой момент.

– Боже мой… – Аша нащупывает его руку. – Ты тоже это чувствуешь?

– Ага. – Он изо всех сил стискивает ее ладонь.

Рианна дрожит:

– Кажется, нам пиздец.

Скорчившись над фреской, будто бы даже сложившись в нее, Бетси продолжает писать картину все с той же методичной быстротой преданного делу монаха, склонившегося над ценной рукописью.

Гриффин встает позади фигуры в кресле и осторожно снимает с нее одеяло и шляпу. И по мере того, как спадает покрывало, зловоние становится все более невыносимым – теперь к запахам добавляется вонь прокисших старых простыней, лежащих на грязной кровати. Перед Ларком раскрывается запекшаяся гниль проведенных в неподвижности столетий, распахивается саркофаг, в котором заключен воздух мира, который даже вообразить себе невозможно. Застарелая грусть, возникающая, когда открываешь капсулу времени и обнаруживаешь лишь пустоту и стойкий запах гниения.

Ашу снова тошнит, но рвать ей больше нечем. А Ларка мутит так, что даже слабость накатывает. На шее сзади выступил холодный липкий пот.

Гриффин осторожно разматывает полуистлевший шарф, обернутый вокруг шеи и головы фигуры наподобие бинта. На фреске оседает пыль, в странных потоках кружатся крошечные мерцающие пылинки.

Наконец, становится понятно, что на кресле сидит мужская фигура – и Ларк с трудом борется с желанием отвести взгляд.

– Мариус ван Лиман, – говорит Аша.

– Этого не может быть, – выдыхает Ларк. Но сомнений быть не может.

Мариус ван Лиман, повешенный на Хребте в 1751 году, медленно поднимается со своего стула. Служители безо всяких эмоций смотрят на него, и Ларк невольно задумывается, какие же ужасы они привыкли видеть, находясь в этом месте.

Ван Лиман делает глубокий довольный вздох – так может вздыхать человек, погружающийся после долгого тяжелого дня в горячую ванну. Голая плоть покойника – странного, серовато-бледного цвета, как мясо, уже начинающее протухать. И все же он не разлагается. Что бы ни связывало его плоть воедино, справляется он с этим великолепно. Запавшие глаза ван Лимана встречаются со взглядом Бетси, на миг отвлекшейся от картины.

– Великолепная работа. – В его голосе слышится шелест иссохших крыльев, трущихся о хитиновый панцирь. Многозначительный взгляд, оживленный пламенной похотью, перебегает с Бетси на Ларка. – Дети мои.

Губы Гриффина дергаются в немой ярости – какое пренебрежение! Хелена отворачивается и скрещивает руки на животе.

Мгновение спустя за голосом ван Лимана следует его дыхание, принося вслед за собой странную, диковинную атмосферу. Ларк словно бы оказывается в коконе многовековой вони из его рта, безумного зловония, несравнимого с ранее прорывавшимся запахом, – и эта вонь несет с собой воспоминание о нестерпимой жажде ван Лимана. Ноздри обжигает резкий уксусный запах, проникающий прямо в череп.

Между глазами словно узел завязывается – и он кричит от нестерпимой боли. А та все усиливается, как будто прямо в голову заползло и отложило яйца ужасное извивающееся насекомое. И вылупиться из этих яиц должно лишь одно – ужасное понимание уничтоженной и ожесточенной души ван Лимана.

Ларк сгибается пополам, впившись влажными глазами в фреску под ногами. Вокруг уже произошло столько необъяснимого, но ни к чему подобному он не был готов. Он привык, что центром отсчета для существующей системы координат всегда будет человек, – а сейчас он словно попал в ядовитый поток из нечистых ран, открытых язв, грызущих их личинок, ужасных медицинских практик восемнадцатого века, в болезненном потоке струящихся по камере. Изо рта течет слюна. Он, хватаясь за руку Аши, изо всех сил пытается устоять на