У нас отняли свободу - Трейси Чи

на место сбора в Шармуа-деван-Брюйер, начинается дождь – и все никак не стихает. Час спустя становится даже неважно, что с неба льет, потому что ты уже насквозь вымок, а потом тебя пробирает холод, ты почти леденеешь, но не совсем, и дико трясешься, ты этого даже не замечаешь, пока не пытаешься взять винтовку – ты эту дрянь в руках удержать не можешь, стрелять не получается. Спасибо 100-му и 2-му батальонам, которые уже дерутся на этих холмах, для зачистки города хватает одного дня и заградительного огня. К вечеру мы уже ходим со 143-м пехотным по домам, собираем пленных, мы с Биллом выводим немца из взорванного дома, и тут один из ребят из 143-го говорит мне:

– Я тебя хочу кое о чем спросить.

Я кошусь на Билла – тот пожимает плечами.

– Ну? – говорю я.

– Как это вы у себя в 442-м вообще не боитесь?

– Ой, да мы боимся, точно так же, как ты, и все вокруг, и этот парень, – я со смехом тыкаю немца, который смотрит на меня через плечо. На вид он не старше Пескарика. Господи.

– Не заливай, – говорит парнишка из 143-го. – В чем ваш секрет? Медитация какая-то восточная?

Мне хочется сказать: «Хай, хай[21]. Это древний техника бусидо[22] называться кусоттаре[23]. Ты хотеть знать как?»

Но потом я думаю о маме с папой и о своих братьях и сестрах в Топазе, и мне хочется ответить, что секрета нет. Нет никакого секрета, просто делаешь свою работу, просто идешь и делаешь то, чему тебя учили, то, на что ты добровольно подписался, потому что в Америке люди рассчитывают на тебя, и они в лагерях, они в гребаных лагерях, их выселили из их домов, их загнали в стойла, как поганых животных, у них отобрали работу, родных, свободу, и ты здесь как свидетельство того, что вся эта хрень была ошибкой, потому что кето не поймут, что облажались, пока нисейские парни не прольют за них кровь.

Я думаю о Сиге и его оригами, и мне хочется ответить: гаман.

Вместо этого я говорю:

– Ага, и чтобы ей овладеть, надо молчать год, так что лучше начинай сейчас. – И мы с Биллом уходим с пленным, который напоминает мне Пескарика.

* * *

Ночью меня выдергивает из сна, когда 232-я инженерная взрывает дорожное заграждение и во всем Брюйере дребезжат окна. У меня еще долго звенит в ушах, и я не знаю отчего, но в этом звоне мне слышатся далекие звуки пианино. Какая-то смутная мелодия, вроде как когда идешь мимо квартала Ям-Ям и слышишь, как она упражняется, ноты вылетают на улицу, точно мыльные пузыри.

* * *

Утром мы бросаемся в атаку на холм D к востоку от Брюйера, и это как драться во сне, в ночном кошмаре – на склонах лежит холодный туман, вражеский огонь подламывает сосны, и они рушатся вокруг нас. Немцы окопались здесь повсюду, и они так хорошо укрываются, что мы проходим в двух шагах от них и замечаем, только когда они выскакивают у нас за спиной.

Мы залегаем под огнем. Мы пытаемся найти какое-нибудь укрытие. Упавшее дерево. Разбитый пень. Низину, залитую дождевой водой.

Мы с Биллом застряли за бревном с парой веток для прикрытия. Пулеметное гнездо всего в двадцати пяти ярдах от нас, и они поливают нас огнем – от бревна летят щепки, ветки ломаются, в воздухе все сильнее пахнет сосной, и мы с Биллом делаем все возможное, чтобы отстреливаться, и тут у меня заедает винтовка. Оставаться на месте больше нельзя, а неподалеку лежит мертвый немец, и у него есть оружие, которое ему не нужно, поэтому я ползу к нему. Земля взметается вокруг меня фонтаном, когда я забираю его оружие и закатываюсь в маленькую ямку – не ахти какое укрытие, но лучше, чем ничего. И что еще лучше – пулеметное гнездо теперь у меня на виду, и, когда Билл отвлекает их своим «Томпсоном», я стреляю. Немецкая винтовка не сильно отличается от моего М1. Целься и стреляй. Целься и стреляй. Я укладываю четырех немцев их же пулями, и мы с Биллом продолжаем двигаться вперед.

* * *

К полудню мы берем холм D и получаем приказ двигаться к железнодорожной насыпи рядом с ля Брокен, поэтому мы окапываемся в сотне ярдов от немецкой линии обороны. Единственная проблема – и мы ее обнаруживаем лишь на месте – заключается в том, что обалдуи из 11-й роты и роты снабжения разбили лагерь посреди сраного минного поля.

Мины у немцев самые разные: противотанковые, противопехотные Прыгучие Бетти, которые взрываются дважды – первый раз, чтобы подскочить в воздух, второй, чтобы ударить тебя шрапнелью, – и пока 232-я инженерная все не расчистит, нам приходится прокладывать тропы самим.

И вот уже темнеет, и дождь все идет, и я должен найти проход к наблюдательному пункту, чтобы мы смогли сменить тамошних наблюдателей, и я ползу на животе по грязи, тыкаю вокруг себя штыком и надеюсь не напороться на растяжку или противопехотную выпрыгивающую мину, потому что они срабатывают, если на них просто наступить, а мое лицо сейчас так близко к земле, что, если меня ударит, дома моему виду не обрадуются.

Когда я что-то нахожу, я обматываю камень туалетной бумагой и кладу его так, чтобы ребята позади видели, куда не ступать, я думаю о том, как оно бывает, когда штука, которой ты задницу подтираешь, может стать единственным спасением твоей жизни, и представляю, как Сиг смеется над этим в какой-нибудь занюханной комнатенке в Чикаго, старина Сиг, который пишет длиннющие письма ни о чем, потому что знает – что угодно, написанное его куриным почерком, здесь будет на вес золота: описание хостела, где он живет, убогие танцевальные вечера «только для нихондзинов», где без Ям-Ям совсем не весело, паршивые подработки, которые он находит и бросает, потому что он всегда был ленивой жопой и уже не изменится, и я думаю, буду ли я еще жив, когда он получит мое письмо, или меня уже не станет, потому что туалетная бумага растворится под этим проклятым дождем, а я сделаю неосторожный шаг.

* * *

На следующее утро мы с Биллом и Казом сидим, скрючившись в окопе, и тут приходит сержант Тамура и сообщает, что нас атаковали с тыла.

– Немцы на холме D, – мрачно объявляет он.

– Мы только что заняли холм D, – говорит Каз, ковыряя ледяную корку, что за ночь образовалась на луже на дне окопа.

– Выходит, они его отбили, – говорит Билл.

Каз притапливает пальцем льдинку, но едва отпускает, как она снова выскакивает на поверхность.

– Зачем тогда было его