У нас отняли свободу - Трейси Чи

из твоего отряда, ведь толком не поймешь, потому что вокруг гребаный бардак, – и добегаешь до чего-то вроде сарая и оглядываешься на парня, который был рядом с тобой, и вдруг этот парень уже не рядом с тобой, он на земле, на том поле, что вы только что пересекли, и у него дыра в каске, там, куда попал пулемет, и он мертвый, черт, ты никогда раньше не видел мертвых, а вот теперь видишь.

Подбегает Билл – в глазах у него паника, и он кричит: «Там Тед Араки! Его убили, Шустрик!», и ты вопишь: «Знаю! Знаю! Я видел!» Вообще-то ты не можешь перестать это видеть, даже когда не смотришь туда, и твой сержант теперь хватает тебя за куртку, он тянет тебя вперед и орет: «Двигайся! Шевелись!», и ты хочешь подчиниться, потому что ты знаешь, что должен подчиниться, но, черт возьми, Теда Араки убили, а ты не хочешь умереть нахрен, ты хочешь забиться куда-нибудь, где спокойно и безопасно, вот только последний раз спокойно и безопасно тебе было в объятиях девушки в пустыне, а сейчас и она, и пустыня на другом краю света, и в тебя стреляют, эти пули настоящие, эти парни по правде падают, умирают и господи боже, в смысле господа бога душу мать, это оно и есть, это война.

3-й батальон, то есть 11-я, инженерная роты и рота снабжения, проходит полторы тысячи ярдов[19] или около того, а потом останавливается с юга от цели. Еще полдень не наступил, а мы уже застряли. Наш сержант говорит, что те большие взрывы – это немецкие 88-е, и стоит нам высунуться, как из Бельведера по нам открывают огонь пулеметы.

Мы с Биллом сидим бок о бок, укрывшись за дорожной насыпью, и Билл снова и снова снимает очки, протирает их, надевает обратно и тут же снова снимает.

Я откидываюсь назад.

– Черт, Билл, я не за тем в Европу приехал, чтобы в канаве сидеть. Когда мы уже двинемся дальше?

Тут из резерва присылают 100-й батальон. Ага, тот самый 100-й, который сформировали из гавайцев после Перл-Харбора и из пополнения, которое прислали из Шелби. 100-й, который воюет в Италии уже девять месяцев. 100-й, который едва не взял Монте-Кассино с 34-й дивизией. 100-й, который называют батальоном Пурпурного сердца, потому что у них куча раненых и убитых[20].

Эти ребята уже ветераны и чертовы герои, потому что они идут в атаку прямо между 2-м батальоном и нашим 3-м, занимают высоту, Бельведер и еще близлежащую деревушку. Я что хочу сказать – тебе кажется, что ты что-то умеешь, а потом приходят ребята и показывают тебе, что ничего ты не умеешь и лучше бы тебе заткнуться, смотреть и учиться побыстрее.

К пяти часам вечера мы снова наступаем, загоняя немцев прямо в нежные объятия 100-го батальона. В этот раз все совсем по-другому: ты знаешь, что кругом будут пули, знаешь, что после того, как 100-й батальон молниеносно взял Бельведер, нельзя перед ними опозориться, знаешь, что именно за этим ты здесь, это настоящее дело и лажать нельзя.

Монтеверди

30 июня

После трех дней боев при Бельведере нас отсылают обратно в Монтеверди. Это славный маленький городок на холме – красные черепичные крыши, зеленые ставни и камень цвета апельсинового щербета. Но самое чудесное – на второй день мы с Казом шаримся по окрестностям, заглядываем в сараи, ищем яйца и вкусный пармезан вроде того, что миссис К. любит подавать в доме Кацумото на итальянских вечерах, и Каз роется повсюду, хватает то одно, то другое и опрокидывает мешок с зерном. Тот падает на пол – бум! – джутовая ткань расходится, зерна льются маленьким водопадом.

Каз чертыхается, опускается на колени, хочет убрать все обратно, но замирает. Зерно просыпается сквозь половицы, и в тишине мы слышим, как оно падает – ссссссс – с большой высоты.

Мы быстро отодвигаем несколько бочек, открываем люк – как у моего папы в Топазе, где он прячет запас саке, – и заглядываем в эту дыру: лестница ведет в опутанный паутиной мрак.

Каз присвистывает.

– Думаешь, это склеп или что-то такое? – спрашивает он.

Это не склеп.

Это вино. Прорва бочек. По меньшей мере десять тысяч галлонов, спрятанные под полом старого сарая. Есть вино и в бутылках, и Каз спешит его попробовать.

– Надо проверить, не отравлено ли, верно, Шустрик? – Он делает большой глоток, и глаза его прямо загораются. – Черт, да если и отравлено, умру счастливым!

Но насладиться мы не успеваем. Через полчаса приходит приказ двигаться из Монтеверди в Биббону, и богом клянусь, если бы девушка Каза из Минидоки написала ему, что разлюбила, он и тогда не выглядел бы печальней.

– Все это винище! – стонет он, когда мы грузимся в машину.

– Ага, – говорю я, – адски жаль.

– Вот не надо мне тут, – отвечает он. – Ты его даже не попробовал. Ты не знаешь, чего лишился.

– Ничего я не лишился. – Я с усмешкой открываю свой ранец. Там четыре бутылки вина для всего отряда.

Радостный вопль Каза эхом отдается от стен Монтеверди.

– Шустрик Хасимото, хитрый ты сукин сын!

Холм 140

6 июля

Ребята, которых ранили в Бельведере, начинают бегать из госпиталей и санитарных пунктов в самоволку, пытаются вернуться на передовую. Объявляются в роте на командном пункте, ухмыляются, словно ничего с ними не случилось, может, они чутка и прихрамывают, но пока они могут жать на курок, они хотят драться. Вы себе это вообще представляете? Белые парни бегут в самоволку от страха. Нисейские парни бегут в самоволку, потому что хотят драться.

И знаете, в чем смех? Если белый парень покинет свой пост, он трус. Это позор. Но только для одного парня. Но если это сделает нисей? Черта с два это отразится только на нем! Э нет, тогда мы все выйдем трусами.

Думаю, именно поэтому 100-й батальон этой зимой столько раз штурмовал Монте-Кассино, хоть это и было безнадежно. Вот почему ребята так старались в тот первый день в Бельведере и за один вечер сделали работу, на которую у других ушло бы несколько суток.

Думаю, Мас верно говорит: мы должны быть лучше. Мы должны сражаться усерднее. Нужно совершенство в квадрате, чтобы нас точно заметили.

И мы добиваемся этого гребаного совершенства.

Мы на западных склонах Холма 140 – хребет такой длинный, что видно, как он доходит до самого океана, и идти по нему тяжело. Склоны изрыты пещерами, и кажется, что в каждой засели немцы, но мы защищаем левый фланг 2-го батальона, и, если они надеются дойти до вершины, мы дойдем туда вместе.

Мы укрываемся в русле пересохшего ручья, но сверху по нам в