У нас отняли свободу - Трейси Чи

солнечно-желтым. – Надо придумать, как их отблагодарить. – Мама похлопывает по верху каждой банки, словно благословляя их.

Я тянусь к заднему карману за носовым платком с рисом.

– Я еще принес…

Меня прерывает резкий стук в дверь.

Мы застываем, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами. Уже минуло семь.

Японец в такое время стучать не станет. Это значит…

– Служба безопасности, – говорят за дверью. – Открывайте.

Воздух становится хрупким, словно, вдохнув его, я чтото в нем поврежу. Кими осторожно откладывает книгу, которую читала, на койку и встает, шлепает в тапочках к двери.

Стоит ей открыть дверь, как внутрь врываются офицеры службы безопасности. Их двое, лица у них бледные, руки – жесткие и цепкие; они пришли за мной, и я…

Снова все как с мистером Тани. Свет слишком яркий, я растерянно мигаю. Руки хватают меня.

– Это он, – говорит один из офицеров.

– Ты арестован, – говорит другой.

Я медленно закрываю глаза и открываю. Я арестован?

– За что? – строго спрашивает Кими. Она упирает руки в бока.

– Нарушение комендантского часа.

Мама стоит неподвижно, прижимая к груди банку с дайконом, словно больше ей не за что ухватиться.

Все хорошо, мама, думаю я.

– Всего пять минут восьмого! – восклицает Кими. Она маленькая, худая, иногда кажется, что ее голова слишком велика для шеи, как у куклы, но сейчас она стоит перед офицерами – глаза сощурены, зубы оскалены.

Я еще никогда не видел, чтобы Кими кому-то возражала.

Это великолепное зрелище.

– Пятиминутное нарушение – все равно нарушение, – отвечает офицер.

– Но он…

Другой офицер обрывает ее:

– Лучше собирайте вещи. Побыстрей давайте.

Пару мгновений Кими зло глядит на них, в глазах стоят слезы, но потом разворачивается и начинает набивать мою одежду в чемодан. Брючины и рукава взлетают в бледно-желтом свете нашей единственной лампочки, как воздушные змеи.

Мама так и стоит не шевелясь, и я тоже.

– Это что? – говорит офицер, поднимая мой сжатый кулак. – Запрещенка? Разжимай.

Я пытаюсь. Я хочу сказать им, что я пытаюсь.

Почему-то я думаю о яйцах на дороге, о картонках с яйцами, о вытекающих в грязь желтках, похожих цветом на растаявшее масло.

– Давай, япошка…

Ему приходится разгибать мне пальцы, отжимать их назад один за другим, и мне больно, я хочу сказать ему, что мне больно, пока носовой платок не падает.

Грязный сырой рис рассыпается по полу. Я слышу, как шуршат зерна, но не могу опустить взгляд. Глаза застилают слезы, все расплывается.

Офицеры службы безопасности смеются.

Потом один идет к двери, другой берет мой чемодан.

– Шевелись, – говорит он, подталкивая меня.

Я спотыкаюсь и стукаюсь коленом о край койки.

Офицер снова хватает меня и встряхивает.

– Не устраивай мне тут.

Меня тащат к двери, но ноги меня не слушаются. Я падаю, ударяюсь об пол, под моими пальцами – зерна риса.

У мамы наконец прорезается голос:

– Киёси!

– В чем проблема? – спрашивает офицер. – Думаешь, мы тут шутки шутим?

Я пытаюсь подняться на колени, но тут офицер бьет меня по голове, и я начинаю плакать по-настоящему. Горячие, стремительные, огромные слезы обжигают щеки. Я не хотел, чтобы так получилось, я даже не знаю, почему со мной это. Меня колотили куда сильнее, но…

Я думаю о том учителе дзюдо, который с таким достоинством спускался по ступенькам. Я не хочу быть несговорчивым, нерасторопным, слабым… но я такой и есть. Мистер Тани это понимал, и мама с Кими это понимали, и я это понимаю, и теперь эти люди тоже это понимают.

Они хватают меня, скручивают, но я уже выскользнул из тела, освободился от костей, от их хватки, от своих слез. Я в безопасности, хотя они делают мне больно. Кими кричит на них, когда они тащат меня по ступенькам. Я случайно прикусываю язык. Я в грязи, во рту привкус крови и пыли.

Я думаю о запахе апельсинов, о солнце, бьющем сквозь листья.

Потом меня волокут к грузовику, я арестован и не знаю, вернусь ли.

Я бросаю последний взгляд на маму и Кими – они стоят в дверях, мама так и держит банку с дайконом, и свет позади них – как яичный желток.

* * *

Мне не говорят, сколько я тут пробуду. Мне не говорят, будет ли суд. Меня просто сажают на гауптвахту.

Бараки здесь как и везде в лагере, но заставлены койками от стены до стены. Люди внутри набились, как сардины в банке, между койками едва можно пройти.

Пахнет немытыми телами, сигаретами и смутно – рвотой.

Но здесь Стэн.

Я едва узнаю его, когда вижу, потому что голова у него обрита – скверно обрита, неровные клочки волос торчат там и тут – и за последние двадцать четыре дня он так отощал, что, кажется, его можно переломить пополам голыми руками.

– Смотрите-ка, кого кошка притащила, – говорит он, пытаясь приподняться. Мне кажется, он болен. Бледный, весь в испарине и пахнет чем-то горьким, вроде желчи.

– Не вставай. – Я помогаю ему забраться обратно под одеяло. – Выглядишь ужасно.

– Ого, да ты знаешь толк в комплиментах, – он усмехается. Одного зуба не хватает.

Я вспоминаю, как его сбили с ног, как его ткнули лицом в грязь. Это я виноват.

– Стэн, я…

Он щурится на меня, надевает очки – сломанные и склеенные заново.

– Ой-ой. Таким лицом зеркало испугать можно. Держи. – Он бросает мне тряпку. – За что тебя взяли?

Я осторожно касаюсь тряпкой распухшей губы.

– На пять минут нарушил комендантский час.

К моему удивлению, Стэн смеется.

– Ты хотя бы знаешь, что натворил! Некоторых здесь взяли вообще без объяснений. – Вид у него немного дикий, когда он вот так смеется, с недообритыми волосами, без зуба, с блестящим от испарины лбом.

Я пытаюсь улыбнуться, но трудно улыбаться, когда хочется снова заплакать. Я шмыгаю носом, стараясь не смотреть Стэну в глаза.

– Что у тебя с волосами? – спрашиваю я.

– Славно смотрится, верно? Я называю это «буддийский шик». – Стэн трет свою щетинистую голову, и взгляд его, несмотря на непринужденный тон, становится мрачным. – На меня набросились несколько парней. Они хотели, чтобы у всех были одинаковые прически. В лысине заключена идея солидарности, как я понимаю.

Я оглядываю комнату: люди лежат на койках, спят, читают, курят и болтают кучками. У одной стены кто-то играет на укулеле. На большинстве вязаные шапочки, чтобы скрыть обритую голову, но я замечаю учителя дзюдо, которого арестовали в ночь рейда, – он играет в го. Он похож на скульптуру «Мыслитель»: подбородок упирается в кулак, олицетворение спокойствия посреди вонючего барачного хаоса.

– У него волосы на месте, – показываю я.

– Это мистер Моримото. Его не трогают – слишком уважают. – Стэн