Репатриация - Эв Герра

не ходило обо мне! Например, такие: я была удочерена, но не догадывалась об этом, доказательство тому — я не была похожа ни на кого из семьи, даром что никто мою семью не видел; у меня было два отца: первый и тот, кто меня приютил; хотя нет, я, верно, воспитывалась в лесу среди обезьян и других животных, оттого-то у меня всегда грязные руки и ногти, а тетради вечно чем-то заляпаны.

Приехав в лицей и обнаружив у входа группку учеников, например обсуждающих домашнее задание, я прошмыгивала в дверь, срезала путь по двору, чтобы миновать часть коридоров, поскольку стеснялась своей одежды. Я шла прямиком в класс. Мне очень нравился учитель философии. После каждого урока я подходила к нему и задавала вопросы, которые искренне считала весьма глубокими и умными. Однажды я спросила:

— Месье, можно ли назвать идеалистом того, кто хочет оказать влияние на мир, изменить его?

В ответ он сказал, чтобы я перестала заморачиваться и что для выпускного экзамена столь глубокие размышления не требуются. Меня распирало от возмущения, всю дорогу домой я злилась — учитель этот мне разонравился.

Время от времени у лицея по окончании уроков появлялся мой сосед Ромарик и болтал с учениками — с теми, что из элиты. Он протягивал им пакетики — и вся компашка дружно смеялась. Когда я проходила мимо, он улыбался мне и просил подождать, чтобы вместе поехать на мототакси, я же делала вид, что мы незнакомы.

Я отходила от лицея подальше, чтобы поймать такси там, он догонял меня на мотоцикле, и мы вместе возвращались в наш квартал.

Так и вижу у него на спине легкий рюкзак без единой книжки, помню, как однажды спросила его совершенно серьезным тоном:

— Что вы там в своей школе изучаете, если никогда не носите тетрадей?

И он не менее серьезно ответил:

— Мы учимся полезным вещам. Мы учим, что 500 плюс 500 будет 1000 франков, что если я одалживаю тебе 1000, ты должна будешь вернуть 2000. И лучше записывай в свои тетрадки это, а не всякую ерунду.

Так мы и ехали до нашего квартала, а потом я захлопнула перед Ромариком дверь.

Я помню его измятую школьную форму, газеты и маленькие пакетики, которые он запихивал в рюкзак.

В кухню вошел Рафаэль с пакетом, в котором лежали продукты, одежда — брюки и несколько рубашек, — триммер для его бороды и зубная щетка. Всю эту неделю он ни на день не оставлял меня. Он выложил на кухонный стол макароны, овощи и мясо.

— Я приготовлю для тебя лучшую в мире пасту болоньезе. По рецепту моей мамы. Это придаст тебе сил.

И Рафаэль убрал в холодильник две бутылки красного вина. Я молчала. Он поставил кастрюлю на огонь. Когда я предложила почистить овощи, было уже два часа дня.

Я включила телефон. Рафаэль разложил вымытые помидоры на полотенце. Я смотрела в окно. Он вынул из шкафчика бокалы, обнял меня за плечи. Когда мы сидели друг напротив друга и ели, я решила нарушить тишину, чтобы он сам не стал задавать мне вопросы. Я рассказала все как есть: рассказала, что мой отец умер на другом конце света и мне нужно репатриировать его тело, что я осталась без квартиры в Лионе и что у меня нет больше денег. Тогда он предложил помочь мне с работой здесь, у его знакомых рестораторов или в Super U, где трудился сам, главное — чтобы я не подвергала клиентов опасности и не пугала их бессвязными речами.

После обеда мы вместе, словно давние любовники, вымыли посуду, а потом я положила голову ему на плечо и стала спокойно размышлять. В конечном счете ну что еще со мной может случиться? Мне было двадцать три года, и я потеряла абсолютно все.

Ближе к вечеру я решила ответить Габриэлю, вышла из спальни и заперлась в ванной. Я внимательно прочла все его сообщения, особенно последнее:

Аннабелла, я поговорил с твоим арендатором. Он дает тебе два месяца на решение проблемы. Долг за три из шести неоплаченных месяцев я покрыл за счет денег, которые откладываю на поездку в Канаду. Я сказал ему, что ты потеряла отца. Но потом тебе все же придется выехать из квартиры. Если честно, я не хочу больше ни о чем знать. Желаю тебе удачи. Я не держу на тебя зла. Просто тошно осознавать, что я совсем тебя не знал. Береги себя.

Стоя посреди ванной комнаты, я стерла все сообщения и номер телефона Габриэля, который больше меня не любил, стерла из своей жизни Габриэля, воспоминания о его лице на моей груди, наши последние месяцы вместе, разрушенные моей ложью.

Когда денежные переводы прекратились и по вечерам на меня накатывало беспокойство, я полгода не могла сказать ему, что меня тревожит, не могла сказать Габриэлю, от которого отдалялась, с кем гуляла по мосту Гийотьер, с кем могла проболтать всю ночь до утра, кто клал голову мне на колени, когда мы слушали музыку, Габриэль клал мне на колени голову, полную заморочек и радостей, а я наматывала его кудри на пальцы, Габриэль больше меня не любил, Габриэль со вздувающимися во время безудержного смеха венами на лбу, с пухлыми, похожими на девичьи губами и с волевым подбородком, Габриэль, который обнимал мои ноги, уговаривая поспать еще, поспать до утра, Габриэль с прикрытыми глазами на лионском холме Круа-Русс, где мы сидели среди висячих садов и я прижималась к его груди, где мы читали стихи под разрисованными стенами и под свисающими с балконов простынями, пахнущими жасмином, — мы мечтали жить здесь.

— Ты станешь преподавателем и поэтессой, а я обзаведусь собственным кабинетом. Буду консультировать по снижению выбросов СО2 в атмосферу и брать за советы огромные деньжищи, чтобы покупать книги своей женушке, которая будет все время учиться, —

и мы смеялись, и он игриво щелкал меня по носу пальцем, и он покусывал меня за щеку.

— В одной комнате стану работать я, в другой — ты. И мешать друг другу не будем. Поселимся в какой-нибудь из этих квартир, будем любоваться висячими садами и живописными склонами, попивая кофе. Это будет здорово!

Габриэль, который вместе со мной поднимался на Круа-Русс, больше меня не любил.

Грехов на моей совести много, но главный из них — ложь, в которой я, однажды сказав неправду, теперь запуталась.

— Мой отец умер два года назад