Репатриация - Эв Герра

я представляла опасность твоему спокойствию. Мне, действительно, лучше было не возвращаться: все эти распри не шли тебе на пользу. Позже я пожалела, что подписала ту бумагу, хотела повидаться с тобой, приехала, но вас на прежнем месте не оказалось. Я потеряла твой след, не знала, где ты теперь. Я написала твоей бабушке во Францию, но ответа не получила. Написала даже твоей тете. Она не ответила. Моя старшая сестра, которая сейчас живет во Франции, сказала, что поищет тебя: пообещала разыскать — и вот нашла. Ты даже не представляешь себе, насколько я счастлива. Тебе уже двадцать один год, а мне — тридцать семь. Мы можем разговаривать, как женщина с женщиной. Ты уже знаешь, что такое жизнь. Я вовсе не хочу очернять твоего отца, я лишь хочу, чтобы ты обо всем знала.

Двойная галочка указывала на то, что я прочла сообщение. Собеседница продолжала писать. Сунув телефон в карман джинсов, я убежала в спальню. Мне не хотелось возвращаться к этой переписке. Кто сказал, что эта женщина не лжет? Может, она мошенница и что-то замышляет? Не буду ей отвечать, никому не буду отвечать. Я на каникулах с отцом, который всю жизнь меня любит, а сейчас мы с ним поедем покупать устрицы. Какое мне дело до женщины, чье лицо мне никого не напоминало? Но Марта — именно так звали мою тетю, к которой я собиралась сбежать. Марта — это имя мне было прекрасно известно.

Я снова открыла мессенджер в мобильнике. Там я увидела несколько новых сообщений и недавнюю фотографию матери. Я сразу узнала овал ее лица и нос — такой же, как у меня.

Она была жива.

Я вышла из дома и теперь пристально смотрела на отца: раздумывала, не толкнуть ли его на мопед, который он ремонтировал. Я пристально смотрела на отца, а внутри меня клокотала такая ярость, что я была готова его убить своими собственными руками, повалить на землю, пинать по лицу. Он поднялся и улыбнулся мне. Я налила себе виски, чего никогда не делала при нем.

— Что с тобой? Ты стала пить виски?

— А что с тобой, папа? Как долго ты мне врешь?

— Ты о чем?

— Я задам тебе один-единственный вопрос, и лучше бы тебе дать на него верный ответ.

Сама того не осознавая, я говорила, как мой отец, когда отчитывал меня за что-либо.

— Скажи, мама умерла или она жива?

Не успел он ответить, как я выплеснула ему в лицо остатки виски.

— Как ты мог поступить так с собственной дочерью?

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Аннабелла, это ради тебя…

— Нет, прекрати, прекрати. Прекрати, довольно. Тебе плевать на всех, кроме себя самого. Первым делом ты думаешь о себе. Ни о ком ты не заботишься. Только о себе. Зачем надо было рожать ребенка, если вы так друг друга ненавидели? Какого черта я оказалась во всем этом дерьме? Ты сделал все, чтобы я походила на тебя, осталась с тобой, ты сделал все, чтобы я была несчастной и одинокой, как ты.

— Считаешь меня несчастным и одиноким?

Вот пришла и моя очередь вонзить нож в сердце отца. Я сделала это, потому что наконец оказалась готова. Наконец оказалась готова спастись бегством, готова от него уйти.

Его выгнал собственный отец.

Все женщины, которых он любил, его бросали.

А теперь настала моя очередь.

Как и у них, у меня были на то свои причины.

Разве можно убить любимого человека без веского основания?

Я вышла со двора и несколько часов бродила по улицам.

Мне был двадцать один год, и я была убеждена, что никто и ничто, кроме меня самой, не защитит меня от отца.

Теперь я была достаточно взрослой, достаточно сильной, чтобы освободиться. По крайней мере, мне так казалось.

Именно той весной я порвала с нашим «мы». Тогда же вечером попросила взять мне билеты на завтра: Руайан — Ангулем, затем Ангулем — Сен-Пьер-де-Кор и дальше до Лиона; сказала, что ехать необходимо прямо с утра, мол, у меня много невыполненных заданий, а преподаватели ждать не будут, поэтому мне пора возвращаться, но мы скоро увидимся вновь; потом я собрала рюкзак и упаковала в полиэтиленовые пакеты книги, какие смогла найти в том беспорядке, что развела в своей комнате.

На вокзальном перроне я поцеловала отца, не глядя на него. Он стоял напротив моего окна и курил, а когда поезд тронулся, начал, улыбаясь, мне махать, но я от него отвернулась.

В тот момент я думала, что вырвалась на свободу, но на самом деле я входила в тюрьму без надзирателя, в суровые рамки, бескомпромиссные и жесткие, в какие сама себя загнала отчаянием и ужасной тоской из-за чувства вины: оно было столь велико, что никакая радость не могла его заглушить, — я думала, что вырывалась на свободу, а в сущности, навсегда лишала себя покоя.

Поезд отправился, а я так и не взглянула на отца.

Мне был двадцать один год, последний год детства — именно тогда я встала на путь предательства: не отвечала на звонки, избегая общения, отговариваясь неисправным аккумулятором в коротких сообщениях, которые отправляла, выходя из баров, ночных клубов, выходя из книжных магазинов, где я легко тратила деньги, что присылал мне он, — так было до того дня, когда я решила освободиться полностью, перестать быть зависимой от него. И я прекратила отвечать на сообщения отца.

К концу 2011 года я стала абсолютной предательницей. Я принимала, ничего не давая взамен: ни привета, ни другого знака внимания в ответ на отцовские сообщения — все они отправлялись в корзину. К концу 2011 года я полностью освободилась. По крайней мере, мне так казалось.

Я никому не говорила ни о матери, которая разлучила меня с отцом, ни об отце, солгавшем о смерти моей матери: они оба для меня умерли.

10

Когда соседка ушла, я раскрыла шкафчики, выта-щив оттуда кастрюли и приправы в поисках спичек. Заглянула под кровать, посмотрела рядом с креслом — вдруг там осталась со вчерашнего дня зажигалка Рафаэля, — и тут зазвонил телефон. Это был Габриэль.

— Могу я узнать, что за игру ты ведешь? Ты где? Тебя ищет арендодатель, в понедельник он придет и выставит твои вещи на улицу. Ты шесть месяцев не платила. Ты вообще собиралась мне сказать, что перестала платить за квартиру? Я же выступил твоим гарантом. Мы с ним условились.