Черное сердце - Сильвия Аваллоне

– Признаюсь, не о таком я мечтал для тебя…

С верхушки сосны внезапно сорвалась сорока, прочертив зеленую полосу в ровной белизне.

– Интересно! – Эмилия отшвырнула перчатку. – Два месяца назад я жила в этой проклятой общине в Пьяноро, без счета в банке, без телефона, без документов, а теперь у меня есть работа, я занимаюсь тем, что мне нравится, чему я училась. Но, в конце концов, даже если бы я доила коров, это можно было бы считать успехом.

– Я должен носиться с тобой как с ребенком? Радоваться любому шагу вперед, потому что это лучше, чем было раньше?

– Именно так.

– Я знаю, ты способна на большее. Тебя устраивает быть на подхвате у маляра?

Эмилия почему-то вспомнила, как отец приходил в «интернат» на свидания. Самый элегантный из всех. Самый вежливый. Всегда подтянутый. Инопланетянин.

Комната, выкрашенная в пастельные тона, желтые и розовые, а по углам среди цветов порхали бумажные бабочки, как в детском саду. Четыре голубых стола, тоже детсадовских, и четыре деревянных стула у каждого – для встреч с родственниками, не больше трех посетителей за раз.

Ее отец был похож на Ричарда Гира, попавшего в чужой фильм. Он садился, слегка подтянув на коленях кашемировые брюки, демонстрируя синие носки из шотландской пряжи и начищенные до блеска туфли. Великолепный погрудный портрет за голубой школьной партой. С годами отец, конечно, старел и седел, ведь время не щадит никого. Однако Риккардо Инноченти всегда оставался собой. Преодолевая преграды, он сосредоточился на главном – на оставшейся в его дочери крупице добра и ее будущем.

Эмилия вспомнила, как на отца оборачивались другие родители, сидевшие за соседними партами. Матери в цветастых платках, отцы в спецовках, испачканных известью или краской, сестры и братья в стареньких джинсах и поношенных кроссовках. Эти родители просили дочерей больше есть, потому что находили их худыми, или вернуться в школу, чтобы получить аттестат, или терпеть, потому что дома ждет младший братишка: «Он так скучает по тебе, всегда спрашивает, как ты», или сын: «У него выпал зубик, он так смешно шепелявит»; рассказывали новости типа: «Мы наконец-то получили муниципальное жилье», или «Мы купили тебе выпрямитель для волос, ты о нем так мечтала; когда вернешься, увидишь, он ждет тебя в твоей комнате», или: «Дядю посадили, представляешь? Из-за каких-то тридцати грамм. Где справедливость?» Эмилия завидовала всем, с кем так говорили. Отец же всякий раз зудел, что надо послать ее рисунки в журнал по искусству, надо подумать об университете, а она огрызалась: «Ты что, не понимаешь, где я, черт возьми, нахожусь?»

Риккардо, конечно, понимал, но казалось, эти обстоятельства никак не компрометировали ни жизнь, ни вечность. Каждый раз он приносил Эмилии в мягких обложках – твердые были категорически запрещены – книги Буццати, Кассолы, Эриха Фромма («Бегство от свободы», представьте себе!), а она регулярно дарила их библиотеке «интерната» на радость людям вроде Марты, которую навещал лишь адвокат и которой ничего не оставалось, как мастурбировать да читать.

– Похоже, ты никак не можешь смириться с тем, что твоя единственная дочь не сделает карьеру, не выйдет замуж, не подарит тебе внуков, что она думает только о том, как бы выжить в этой дыре, а если получится, то само по себе это будет огромным достижением. Между прочим, – Эмилия уже разошлась, – знаешь, что Мириам покончила с собой?

Повисло долгое молчание. Эмилия решила, что ей удалось взять верх.

– Не знал… Мне очень жаль Мириам, – искренне сказал Риккардо. – Я отправлю соболезнования и цветы ее семье.

Однако тут же принялся за свое, потому что такой уж он был – несгибаемый.

– Позволь тебе напомнить, что Марта живет в Милане и у нее отличная работа.

– Зачем ты сравниваешь?

– Не сравниваю, а привожу пример. То, чем ты занимаешься, неплохо для начала, согласен. Но я хочу сказать, нельзя на этом останавливаться. Жизнь может предложить тебе новые возможности.

Почему-то родители часто настаивают на своем, не желая видеть детей такими, какие они есть. Не сдаются, ожидая, что дети реализуют их мечты, отказываются признавать их слабыми, потерянными и очень часто не слишком удачливыми.

Отец Эмилии был крупным архитектором. Имел репутацию честного, уважаемого человека, его знали за рубежом. На этом заострили внимание газеты. Журналистам очень нравилось обсуждать превратности судьбы: такой авторитетный господин – и вот вам, пожалуйста… Что у него за дочь!

– Знаешь что? Я больше не буду тебе звонить.

– Ты очень болезненно реагируешь на конструктивную критику.

– Да пошел ты! Я просто хотела сказать, что здесь до хрена снега, он прекрасен и я отрываюсь за тот раз… когда он выпал, а нам даже на минуту не разрешили выйти во двор его пощупать. Потому что у нас не было соответствующей одежды и мы могли заболеть. – Эмилия передразнила охранницу, которую не переваривала. – Мы смотрели на снег из окна, злые как черти. Нас выпустили, только когда он растаял. Так что теперь я наверстываю упущенное, с процентами, – повторила она любимое выражение Марты, – а ты капаешь мне на мозги.

– Таков мой отцовский долг, дарлинг. – Риккардо рассмеялся.

Эмилия тоже засмеялась, вставая с сугроба. Чего у них не отнять, так это способность смеяться в ситуациях, когда другой отец и другая дочь наложили бы на себя руки. В этом заключалась их тайная сила – в способности упасть, заплакать, а потом рассмеяться через слезы. «Знаешь что? Давай не будем копать вниз, а попробуем прорыть боковой туннель и посмотрим, куда он приведет», – сказал ей отец в тот день после вынесения приговора.

– Когда ты приедешь? – спросила Эмилия.

– Двадцать третьего или двадцать четвертого утром. Думаешь, тропу не занесло?

– Мы расчистим, не беспокойся.

– Мы – это кто? Ты и Базилио? Этот старик с ревматизмом?

– Тут, в Сассайе, есть еще один житель… – Голос Эмилии стал смущенным, хриплым. Риккардо это сразу заметил.

– Ты ничего мне не говорила… Парень?

– Вроде того, – пролепетала Эмилия.

– Ты имеешь полное право на нормальную жизнь.

У нас накопилось столько грязного белья, что, несмотря на снег, в выходные нужно было заняться стиркой. Я уминал белье в старой бабушкиной корзине, когда вернулась Эмилия – промокшая насквозь, злая, а может, встревоженная. Хлопнула дверью, бросила мобильник на стол. Не раздеваясь, уселась на диван.

– Что случилось?

– Ничего. – Она сердито ткнула пальцем в корзину. – Уж не хочешь ли ты стирать в такую погоду?

– Да, пока снова не пошел снег.

– Ты больной?

Она отошла далеко к опушке, и я толком ничего не расслышал, хоть и приоткрыл окно, но