Черное сердце - Сильвия Аваллоне

именно: пустой у сестры и с шоколадом у меня. Мы все зашли в кабину. Заметь, все! Сначала какие-то люди с белокурым мальчиком, которого, как я потом узнал, звали Томас, ему было пять лет, он был из Бусто-Арсицио; потом мои родители и мы сестрой, за нами пожилая пара. Как бы я хотел, чтобы эти две минуты продолжались вечно!

На маме была зеленая кепка с козырьком, волосы стянуты в хвост, она выглядела молодо и дерзко. Отец возился с объективом фотоаппарата, который висел у него на шее. Они подошли к переднему стеклу кабины, откуда открывался прекрасный обзор. Пожилая пара вошла последней. Сезон заканчивался, людей было немного. Отец и мама обхватили друг друга за талию, улучив минуту близости. Я был угловатым, неуклюжим подростком, без малейших признаков растительности на лице. Сестра вечно дразнила меня, говорила, что мои носки – кладбище токсичных отходов. Персонал, обслуживающий фуникулер, выполнял привычные действия – день за днем, годами и десятилетиями. Мама повернулась ко мне. Обнимая одной рукой отца, вторую положила мне на плечо, словно проверяя, здесь ли я. Или чтобы показать, что она рядом и по-прежнему любит меня, хотя я вырос и стал странным мужчиной-ребенком, стеснительным, с хриплым, ломающимся голосом. Она погладила меня по щеке. Я смущенно отпрянул. Она рассмеялась. Это был самый драгоценный момент в моей жизни, но тогда я не знал об этом.

Мы все стояли и ждали. Персонал фуникулера ждал, не придет ли кто-то еще. Нас было одиннадцать человек, а кабина вмещала тридцать. И вдруг Валерия ударила себя кулаком по лбу и закричала: «Боже! Я забыла свой рюкзак в баре, в туалете».

Я повернулся к Эмилии: она все еще была здесь. Неожиданно спокойная, уставилась на меня глазами-ледышками. Мойка и простыни тоже были на месте. Мы находились в Сассайе, в которой не осталось обитателей, а на дворе стоял 2015 год.

– Пустяк, если подумать. Какой-то рюкзак. Рюкзачок девчонки, в котором чего только нет… записки от парня, тампоны, может быть, дешевое колечко из пасхального яйца-сюрприза. Я фыркнул: «Как всегда!» Мама сказала: «Так беги за ним, давай, скорее! Потом поднимешься». Она повернулась ко мне. На ней была красная футболка и джинсовые шорты до колен: моя мама, никто не любил меня больше, чем она. «Сбегай с сестрой, успеете потом на девять». Валерия побежала. Я нехотя поплелся за ней, и только потому, что мама велела. Сестра не нуждалась в компании. Она старше меня на шесть лет. Но я послушался, потому что был послушным. Почему я не заупрямился, не ответил, что это ее рюкзак, ее проблемы?

Если подумать, ерунда: какой-то рюкзак.

Валерия бежала, а я тащился сзади и ворчал. С некоторых пор наши отношения изменились: у меня началась линька. Ей было семнадцать, у нее появился парень. Я ненавидел их поцелуи и собственное тело. Она вечно запиралась в ванной, ее секреты меня бесили, особенно в тот день. В то воскресенье. Она не хотела идти с нами, хотела встретиться со своим парнем. И что у нее такое важное там, в этом рюкзаке, спрашивал я себя. Может, прокладки, если у нее менструация? В голове у меня крутились эти идиотские вопросы, кабина тем временем начала подъем, Валерия забежала в бар, а я был ни по эту, ни по ту сторону детства.

Я остановился у бара, решил подождать сестру на улице. Обернувшись, увидел, как поднимается кабина. Увидел, что родители по-прежнему обнимают друг друга и смотрят через стекло. Уже не на горы, а на нас. На меня. Они махали мне рукой.

Прошло двадцать пять лет, а я все еще не мог плакать.

Понять. Принять.

– Кабина проехала метров десять, и я увидел, что она падает.

Сегодня, когда я пишу это, я знаю, что Эмилия потеряла мать. Она умерла от рака груди, когда Эмилии было тринадцать, – примерно в том же возрасте я стал сиротой. В то снежное утро у мойки она еще ничего мне не рассказала, но каким-то образом я знал об этом с первой минуты.

Дело в том, что где-то со средней школы приходится отделяться от родителей: критиковать их, видеть в них обычных людей, ослаблять их влияние на тебя. Но если в этом возрасте их потерять, отделиться от них уже невозможно. Невозможно ослабить их влияние. Невозможно вырасти.

Эмилия смотрела на меня настороженно, не решаясь подойти ближе.

Я тоже знал это: выжившие неприкасаемы. Боль формирует особое биополе.

Она стояла передо мной по другую сторону мойки и терпеливо, с крайней заинтересованностью ждала продолжения истории. То, что она не выглядела печальной или обескураженной, меня поразило. Но тогда я был слишком погружен в себя и не думал об этом.

– Каждый день я спрашивал себя: почему? – продолжал я. – Сестра вышла из бара, коснулась моего плеча и сказала: «Нашла!», радуясь, что ее фиолетовый рюкзачок не украли. Я не мог шевельнуться, глядя в пустоту между оборвавшимся тросом и землей, усеянной металлом. Тело уже осознало, а разум – нет: он был пустым и гулким, как воронка. Валерия еще ничего не поняла. Пока не поняла. «Эй, пошли, ты чего?» Я чувствовал спиной ее грудь, ее дыхание на моем затылке, который вдруг стал истончаться, как будто тоже умирал. Вместе с ними. Вместе со мной. Люди кричали, бежали со всех сторон, звали на помощь, звонили в полицию, в скорую помощь. Все, кроме нас.

Мы были инертной материей, повисшей в не-пространстве, в не-времени. Мы застыли на этой лужайке, как два столба. Наше дыхание слилось в одно, едва уловимое. Прошли минуты, часы – я не знаю. Знаю только, что нас отвезли в больницу.

Какое-то время об этом писали все газеты, говорили во всех новостях. Весь мир узнал, что есть такое местечко Сассайя, что там живут дети, чудом уцелевшие в катастрофе на канатной дороге на горе Стелла. Но Сассайя не хотела, чтобы о ней рассказывали. Все избегали камер и микрофонов, все собирались у нашего дома, охраняя его днем и ночью, защищая нас от журналистов-шакалов и празднолюбопытствующих. Нам приносили еду, убирали комнаты, следили, чтобы мы спали, мылись, что-то ели. Но мир не стоит на месте – другие беды, другие новости. Наша история всем наскучила. Столько ужасных историй происходит везде и всегда: землетрясения, войны, катастрофы, аварии на автостраде. Наша была одной из многих.

Эмилия кивнула, как будто все прекрасно понимала.

– Мы остались одни, Валерия и я. У нас было столько свободы, просто жуть. Но мы были