Черное сердце - Сильвия Аваллоне

– Я никогда не была здесь зимой.

Она пробормотала это тихо, безотчетно, ослепленная потерявшей очертания белой Сассайей за окном.

На мгновение, всего на одно мгновение, мельком, как в бреду, я увидел маленькую девочку с непослушными рыжими волосами, заплетенными в две косички. Россыпь веснушек на щеках. Джинсовый комбинезон. На площади, за руку с Иоле, которую, в отличие от маленькой девочки, я хорошо помнил. Она разговаривала с женщинами, что-то рассказывала им. Церковь была открыта. Может, в честь праздника Успения? У Иоле было много родственников, разбросанных по всей Италии, они приезжали к ней на каникулы, гостили здесь неделю или две, играли вместе с нами.

Неужели я знал Эмилию раньше?

Вопрос прозвучал в голове так неожиданно, что у меня сразу онемело все тело, до такой степени, что я с трудом шевелил руками и ногами и не мог дышать. Она тем временем побежала одеваться. Я тоже встал и пошел на кухню, в груди будто камень лежал, завтракать совсем не хотелось. Она надевала перчатки, шарф, шапку. Ей было невтерпеж! Не успел я сравнить ее тридцатилетнее лицо с тем промелькнувшим образом, как она уже распахнула дверь и, раскинув руки, плюхнулась прямо со ступенек на снег.

Я решил, что память сыграла со мной злую шутку. Насыпал кофе в кофеварку и нарезал хлеб. Снежная тишина Сассайи давила на слуховой нерв: идеальный звук небытия. Нарушенный в то утро смехом Эмилии. Ее восторг был таким бурным, что я невольно задавался вопросом, почему ресторан, супермаркет, бутылка вина, снегопад оказывают такое воздействие на человека в ее возрасте. Вскоре на шум явился Базилио – в галошах, фетровой шляпе, с лопатой в руках, он решил проверить, все ли в порядке.

Эмилия бросала снежки в мои окна.

– Выходи, если не боишься!

Мне нравилось, когда она так дурачилась. Я уже не мог спать без нее, ужинать без нее, скучал по ней в школе, в те редкие часы, которые мы проводили порознь. Но эта фраза – «Я никогда не была здесь зимой» – пульсировала в моей голове, от нее становилось холодно, темно, и даже ежевичное варенье, которое я приготовил летом, казалось кислым.

Снежки перестали ударять о стекло. Я услышал извиняющийся голос Эмилии:

– Я тебя разбудила?

А голос Базилио ответил:

– Ну что ты, я каждое утро встаю в пять.

Я приоткрыл дверь и выглянул на улицу. Странно было видеть их вместе, закутанных, утонувших в снегу. Спросил, не хотят ли они кофе. Базилио согласился и направился к дому, поеживаясь от холода. Эмилия была в замешательстве: в его присутствии она хотела соблюдать приличия. Но он сказал:

– Иди, веселись.

И она, словно только этого и ждала, снова и снова падала в снег, скатывалась с лестницы, сгребала руками белый пух. Какое-то время мы стояли и смотрели на нее как завороженные, потом Базилио прислонил к стене лопату, и мы пошли в дом.

Кофе уже закипел. Я поставил кофейник на подставку в центре стола. Базилио снял галоши, пальто и сел. Мы пили кофе в тишине, нарушаемой лишь возгласами и шагами Эмилии – единственными звуками в этом белом безмолвии.

– Оживила немного твой быт, да? – сказал Базилио, поставив чашку и кивнув в сторону улицы.

У меня запылали щеки.

– Не говори никому, пожалуйста.

– Да кому я могу сказать? – Он улыбнулся.

Мы не были друзьями. Мы всего лишь делили на двоих пространное одиночество Сассайи. Он был единственным обитателем этого местечка до того, как здесь оказался я, вернувшись, а точнее, сбежав из Турина. Помню, в один из первых вечеров – я еще не распаковал вещи и если не бегал туда-сюда по долине как безумный, то обычно валялся в постели при закрытых ставнях и таращился в темноту, – так вот, Базилио стучал в мою дверь так громко и настойчиво, что минут через двадцать я все-таки слез с кровати.

Он прекрасно знал мою историю.

– Бруно, выбери себе другое место, – сказал Базилио.

Я думал, он не хочет, чтобы я ему мешал, но на самом деле это я не хотел, чтобы он был рядом.

– У меня нет другого места, – ответил я.

Базилио не сдавался:

– Возьми карту мира, закрой глаза и ткни куда-нибудь пальцем. Париж, Куба, Япония… Мир огромен, у тебя полно возможностей.

Я решил послать его к черту.

– Почему бы тебе самому не воспользоваться этими возможностями?

Мне было так плохо, что я даже не устыдился своей грубости по отношению к старику.

– Мой поезд ушел. А ты еще молод.

– Хочешь, чтобы я покончил с собой? – крикнул я ему прямо в лицо.

И он ушел, покачивая головой с такой горечью, как будто поговорил с сыном.

Десять лет спустя Базилио смотрел на меня с радостью, какой я никогда не видел на его лице.

– Ты был прав, – продолжил он со свойственной ему неторопливостью, – у нее определенно талант, она усердно работает.

– Я рад.

– Мы доведем до ума церковь в Альме, восстановим храм в Новелле – там совсем руины, а потом в Донато, мою любимую.

– Не слишком ли много для Эмилии всех этих церквей? – не сдержался я, язвительно усмехнувшись. – У нее определенно аллергия на религию.

Базилио вдруг посерьезнел, я бы даже сказал, посуровел.

– Никто не знает Бога лучше, чем она.

Он встал. Надел галоши, пальто, шляпу. Ушел, даже не поблагодарив за кофе. А я остался сидеть в полной уверенности, что я здесь единственный, кто чего-то не знает.

– Папа, тебе не понять.

– Ты застрянешь там из-за снегопада. Я видел прогноз погоды.

Эмилия стянула зубами перчатку, чтобы крепче удерживать телефон.

– Да плевать, это просто рай. Как будто ты в облаке, идешь и не знаешь куда. В любом случае, – добавила она язвительно, – если застряну я, то и мой работодатель тоже.

– Очень мило! – Обеспокоенный тон Риккардо сменился радостным. – Раз уж пошел снег и тебе нечем заняться, я бы на твоем месте воспользовался моментом и поискал в интернете что-то более стабильное… на следующий год.

Хорошее настроение Эмилии как рукой сняло. В кои-то веки она позвонила ему, хотела показать себя хорошей дочерью. Она сидела на сугробе на опушке леса, там сигнал связи был лучше.

– Тебе ничем не угодишь! – вспыхнула она негодованием. – Я реставратор, это круто! Чего тебе еще надо?

– Бессрочный контракт, работа, которая гарантирует серьезный доход, пенсионные отчисления…

– Но ведь ты не хотел, чтобы я сюда приезжала! А теперь вспомнил о пенсии? Какого черта? Когда закончим в церкви, перейдем на виллы.