Черное сердце - Сильвия Аваллоне

Патриция вечно сидела на диете, пила кофе с сахарозаменителем, на обед ела только протеиновые батончики, но в пять вечера шла в «Самурай» и заправлялась спритцем с чипсами, поэтому никак не могла похудеть. Когда речь заходила о случайно попавших в долину редких иммигрантах, начинала фразу словами: «Я не расистка, но…» Иногда приходила в школу крепко надушенная, в обтягивающих открытых блузках и неприлично коротких юбках, что означало: «Посмотри на меня». В другие дни шуршала по стенам коридоров темными юбками и мешковатыми свитерами, служившими единственно для того, чтобы прикрывать тело: «Не смотри на меня». Знаю, что у нее была страница в соцсетях, но я не любитель всего этого и понятия не имел, что она там выкладывает, за кого голосует (хотя мог себе представить), какие телепрограммы смотрит («Найди меня», «Криминальную хронику» и ток-шоу?). Она и меня убеждала создать профиль, чтобы обмениваться сообщениями: «Так классно, будешь более открытым». Она клеилась ко мне: «Выпьем кофе?», «Поужинаем?» Иногда я пил с ней кофе, но от ужинов всегда увиливал под благовидным предлогом. Всякий раз, когда замечал ее в «Самурае» с мужчиной – нога закинута на ногу, чулки в сеточку, прическа, – я надеялся, что она нашла себе пару.

Но мужчина держался пару-тройку месяцев, а потом Патриция снова оставалась одна. Математику она ненавидела. Детей не любила. В Альме ей было тесно. Она была сплетницей. Она была уязвимой, озлобленной.

Пока я читал ее сообщение в то утро, где-то далеко на краю сознания замаячила неприятная мысль о цене, которую придется заплатить за переполнявшее меня небывалое счастье.

Тем вечером, когда мы с Эмилией с горячностью пятнадцатилетних подростков сплелись телами, Патриция начала свои поиски в Гугле.

11

В прошлом у нас было только две любви. Одна у меня и одна у Эмилии. Впрочем, было бы слишком смело называть это любовью.

Возможно, чтобы объяснить, почему мы, два тридцатилетних человека, оказались так плохо подготовлены к этой истории, полезно вспомнить о том, насколько ничтожно малым, убогим и исковерканным был опыт, накопленный нами к моменту встречи.

Итак, пресловутый Эмануэле, с которым она жила, который хотел на ней жениться, к которому я теоретически должен был ревновать… Пожалуй, стоит забежать вперед и поведать правдивую историю Эмилии. Дальнейшие события вынудили ее рассказать мне все как было, и пересказать историю я могу не иначе как только от ее лица, ее словами, стараясь передать их максимально точно. В ее нервной, дерганой, бросающей вызов и одновременно обороняющейся манере.

В принципе мне все должно было быть ясно с самого начала, но влюбленный человек не хочет видеть, никогда.

Интернат, буду так называть наше заведение, располагался в здании бывшего женского монастыря. Ирония судьбы, не иначе. Его построили в пятнадцатом или шестнадцатом веке, точно не помню.

Высокие сводчатые потолки, большие окна, и все они, представь себе, смотрели на окна и балконы обычных многоквартирных домов, где жили обычные люди. Кое-кто даже говорил, что это прекрасно, ведь мы можем ощущать себя частью города, а не изгоями, не отверженными. Чушь собачья. У нас под носом люди жили нормальной жизнью, от которой мы были отрезаны. И это страшно бесило. Хотя иногда, когда я видела семью за обеденным столом или стариков перед телевизором, то испытывала что-то вроде нежности; эти незнакомцы как будто составляли компанию и мне.

В общем, большое окно нашего школьного класса было как раз напротив окон одной квартиры на втором этаже, где мы видели буквально все, даже мыло в ванной. И вот году в 2002-м, а может, в 2003-м, в эту квартиру въехала образцовая семья: молодая мать, симпатичный отец, дочь двух или трех лет, у которой всегда были хвостики, косички, заколочки, и ее брат – красавчик.

И засранец. Но это я сейчас знаю, а тогда, конечно, что я могла понимать! Был апрель или май. И этот парень, когда оставался один, ходил по дому в трусах. Окна, заметь, открыты. Он был нашего возраста, по утрам уезжал на скутере в школу, возвращался к обеду и, если родителей не было дома, качал на балконе пресс, с голым торсом. Приседания там, отжимания. Он был весь такой накачанный и волосы укладывал гелем. Он знал, что мы за ним наблюдаем.

Представь себе ситуацию! И представь себе нас. Стоило учителю выйти из класса, как мы все бежали к окну, кто умел свистеть – свистел, засунув пальцы в рот, и кричали: «Эй ты, мачо!», «Большой он у тебя?», «Мощный?» Сначала он только улыбался и посылал нам воздушные поцелуи. А потом осмелел, показывал языком, как он будет лизать.

Это была наша великая запретная любовь. Коллективная любовь, жертвой которой в итоге стал только один человек – я… Потому что я была самым слабым звеном.

Других сверстников в поле зрения у нас не было, а этот был красивым, спортивным, сексуальным, и кто знает, сколько у него было девчонок. Если бы он привел хоть одну домой – а мы бы сразу об этом узнали, – думаю, мы подняли бы бунт. Он, конечно, был засранцем, но не до такой степени.

Мы окрестили его Соседом. Младшие девчонки и даже девчонки-иностранки из спецклассов находили тысячу предлогов, чтобы зайти к нам и поглазеть на него в окно. В те месяцы – о чудо! – все мы вдруг захотели ходить на дополнительные дневные занятия, стремились делать уроки в классе или просто сидеть там, читать! Утром нас не могли поднять с кроватей – все равно он был в школе, целовался в туалете с одноклассницами. Все эти перемены в нас не могли не вызвать подозрений у охраны, но мы умело маскировались. Притворяться – это мы умели!

Нам было по шестнадцать-восемнадцать лет – представь себе буйство гормонов. А этот парень опирался мускулистыми руками на перила балкона, хитро улыбался, светлые пряди падали на глаза. Он посылал нам поцелуи перед тем, как уйти на тренировку, на встречу с друзьями, выкурить косячок, пообжиматься с девушкой. А мы, арестантки, шли на боковую.

Сам понимаешь, чем мы там занимались, в своих постелях. У всех намокали трусы из-за Соседа. Они хотели, чтобы мы стали монахинями, чтобы мы сублимировали. Но разве можно ожидать, что в таком возрасте мы не будем постоянно думать о сексе? Кое-кто вообще не знал такого слова – «сублимировать». У кого-то уже были дети, кто родил в четырнадцать лет. И были бедолаги вроде меня,