Репатриация - Эв Герра

своих обещаниях. Сегодня я узнала от адвоката, что сожительница моего отца, которая согласилась нам посодействовать, исчезла. Она была нашей единственной надеждой. И я больше не знаю, к кому обратиться за помощью. Поэтому пишу вам. Мне бы хотелось попросить кого-нибудь из вас, если это возможно, если это не сильно оторвет вас от дел (знаю, важных), оказать мне услугу: съездить в квартиру моего отца, попытаться узнать, почему она закрыта, зайти туда, если получится, и забрать кое-что из его личных вещей. Главное — найти папку, куда он складывал все важные документы.

Вы меня невероятно выручите, если сможете съездить туда сегодня или завтра. Это довольно срочно. В моей ситуации каждый час, каждая минута на счету. Благодарю вас за отправленные мне соболезнования, на которые я пока не смогла ответить, но сейчас каждый день — это усилие, борьба. Когда тело моего отца будет репатриировано и захоронено рядом с тем местом, где мы живем, где я живу, я напишу каждому из вас лично.

Всего самого доброго!

Аннабелла

Письмо я отправила через мессенджер соцсети, создав там группу, и теперь, сидя на тротуаре и отхлебывая воду из большого стакана, смотрела, как всплывают аватарки тех, кто покидал беседу, оставляя короткий ответ, полный неловких отговорок. Я ждала, когда кто-нибудь напишет что-то дельное — но кто? — и тут ответил Режис, он обещал мне помочь, обещал съездить туда во второй половине дня сразу после работы, возмущался безответственным поведением начальников-негодяев, он клялся, что съездит туда после работы и напишет мне вечером.

Я оставила свой телефонный номер и номер дяди. Рассчитывать на Режиса я могла, ведь в лицее мы были друзьями, от души смеялись вместе у школьных ворот. Рассчитывать на Режиса я могла, ведь он был друг и хороший человек.

С Режисом я познакомилась во французском лицее Дуалы, когда поступила туда в тринадцать лет.

Его мать преподавала у нас историю и географию, она закончила аспирантуру в Сорбонне, о чем любила нам напоминать, подчеркивая, что несомненно стала бы преподавателем университета, если бы не отправилась за мужем в эти дебри. И никто не осмеливался ей возразить, сказать в ответ, что Дуала — город как-никак современный и открытый миру, здесь несколько университетов, куда ее охотно приняли бы на работу.

Мать Режиса вышла замуж за камерунца и приехала с ним в Дуалу, где он нашел работу в Центральном банке; только оказавшись здесь, она поняла, что не любит Африку, не любит, что тут нет адресов как таковых, нет толком улиц, а ориентироваться приходится по магазинам и чему-нибудь еще. Но больше, чем Камерун и камерунцев, мать Режиса ненавидела метисок, которых называла «помесью». Стоило ей заметить в классе девушку с ярковатым макияжем или в короткой юбке, да к тому же, как там говорят, «светлокожую», она останавливала урок и начинала отпускать комментарии. Конечно, они не были нацелены на кого-то конкретно, однако касались доброй половины класса. А прямо посреди урока, посвященного холодной войне, ее понесло: оказывается, метиски — это в основном случайные отпрыски шлюх и туристов, то есть мамаши спешно, пока отцы не убрались восвояси, регистрируют таких детей в посольстве, а потом обивают его порог, чтобы получить для дочери место во французском лицее, элитном заведении, куда бы мы не поступили без французского гражданства, но смысла нас обучать нет никакого, поскольку прекрасно известно, чем кончится дело: все девочки-метиски становятся теми, кем были поначалу их матери, — шлюхами туристов или вторыми и третьими рабочими кабинетами министров. Вторыми или третьими кабинетами называли женщин, с которыми не показываются на людях, — таких посещают по вечерам перед тем, как вернуться к жене и настоящей семье.

Но если мать Режиса была старой озлобленной антилькой, вынужденной остаться в Дуале из-за мужа, то ее сын — премилым молодым человеком. Он чувствовал себя больше камерунцем, чем антильцем, и ему нравилось в Дуале, где он вел беззаботную жизнь, разъезжая по городу в «рендж-ровере», в салоне которого громыхал рэп. Иногда, поравнявшись со мной, он останавливался и бросал мне жвачку. Он называл меня «замороченной девочкой». Гово-рил, что я замороченная, поскольку никогда не улыбаюсь. Но это было неправдой: когда он отъезжал, я улыбалась, засовывая в рот жвачку. Режис угощал меня жвачками и конфетами, потому что я помогала ему составлять планы сочинений, а помогала я ему, потому что считала его красивым. Пока мы проходили очередную главу учебника, по итогам которой нам предстояло выполнить задание, он поддерживал наши отношения: один-два раза в неделю подкидывал мне розовый леденец или шоколадную конфету, когда шел передо мной со своей белой подружкой под руку. Режис был модником. Он слушал рэпера Фэтмена Скупа, носил штаны-багги и играл в школьной баскетбольной команде, а ученики американского лицея приглашали его на вечеринки у бассейна.

Думаю, его мать ненавидела метисок, потому что амурные предпочтения сына могли сделать ее бабушкой внуков-недоумков.

Я дала свой номер телефона Режису, поскольку знала, что этот парень мне поможет. И еще дала ему телефон дяди.

С тех пор как я приехала в бабушкин дом, аккумулятор моего мобильника никак не заряжался. Может, поломка произошла из-за розетки в отсыревшей стене, а может, из-за книг в рюкзаке, которые могли придавить зарядное устройство в дороге. Телефон больше не заряжался, и я не могла понять, в чем тут дело: в зарядном устройстве или в самой батарее, — но так или иначе средств на решение этой проблемы у меня не было.

Я сказала Режису держать связь со мной, а если не буду отвечать, то с моим дядей. И я, сидя на тротуаре, смотрела в экран ноутбука — на жизнь других людей, что шла своим чередом.

Там было несколько фотографий, сделанных во время итальянских выходных, фотографий девушки, которую я раньше-то едва знала, а теперь и вовсе не помнила, разве что ее длинные волосы, пряди, падающие ей на лицо в аудиториях, где мы с ней пересекались; вот она сидит с рекламными листовками на коленях и ест сэндвич, демонстративно показывая на него пальцем, а вот улыбается на площади Сан-Марко, у зданий Прокураций с аркадами и голубями на декоративных карнизах, а вот еще фотография — на фоне вековечных мозаик и центрального купола собора, в сторону которого она протягивает руку.

Я разглядывала фотографии, думая, что вряд ли побываю в тех местах, вряд ли узнаю, какими звуками и запахами наполняется площадь, увижу точный оттенок стен ее домов, пойму, из