Репатриация - Эв Герра

— Дай мне свою форму.

— Скажите, а вы не знаете, когда здесь проходит автобус? — спросила его я.

— Какой именно автобус?

— Автобус, который идет в Мен-Бертран. Тот, что останавливается у школы. Здесь же ходит автобус, правда? Я видела знак остановки общественного транспорта.

— Рейсового нет. Дважды в день автобус здесь проходит, но он школьный.

— И каким образом люди здесь передвигаются?

Уперев в бока руки, при этом в одной держа бутылку, а во второй — форму для выпечки, я принялась костерить городской транспорт, расточая проклятия от имени не имеющих автомобилей людей, которые из-за натертых во время длительной ходьбы мозолей вынуждены сидеть дома и скучать. Развеселившиеся кассирши пытались сдержать смех, смущенно прикрывая рты руками. Охранник ходил за мной следом по всем отделам магазина.

— Куда тебе ехать?

— Но я же вам сказала — в Мен-Бертран. К дому рядом с баром — табачной лавкой напротив детского оздоровительного лагеря.

— Лагеря там больше нет, теперь там кемпинг. Через четверть часа магазин закрывается. Подожди. Я тебя подвезу. Подожди у бензоколонок. Ты едешь к дому своей бабушки, ведь так?

— Мы знакомы?

— Я заканчиваю работать через пятнадцать минут и подброшу тебя.

Из магазина выходили разномастные люди и, точно судьи, выносили мне обвинительный вердикт за босые ноги. Я откупорила на парковке бутылку виски и, сделав пару глотков, чихнула. Мимо меня проезжали семьи с детьми, которые при виде чудаковатой дамочки без обуви даже о телефонах своих забывали, и тут притормозил охранник.

— Почему ты ходишь босиком?

— Слишком долго объяснять. Мы знакомы?

Но он продолжал пялиться на мои голые ноги, поэтому я придумала объяснение:

— Скажем так, я просто не хотела, чтобы от моих ног воняло. У меня не осталось носков. И я не хотела надевать обувь без носков. Может, звучит сложновато, но это правда. Мы знакомы?

— Я работал в баре рядом с домом твоей бабушки. Ты заходила за сигаретами.

— Как тебя зовут?

— Рафаэль.

Километры пути, которые тянутся и тянутся, когда идешь пешком, мы преодолели на машине всего за несколько секунд. Спуская ноги на гравийную дорожку, я пригласила его завтра вечером на ужин: на тарелку макарон, а если немного повезет и останется сыр, то еще и с сыром. Я добавила, что это не свидание, а просто небольшие посиделки, ни к чему не обязывающая встреча не совсем чужих друг другу людей. Он спросил, по-прежнему ли я позволяю себе разговаривать, как министр, и это сравнение мне комплиментом не показалось.

На улице Гортензий, до сих пор пустынной, стали собираться машины: люди приезжали запастись сигаретами или лотерейными билетами — такими, где требуется стереть защитный слой. Я стояла на гравии с застрявшим между пальцев ног камешком, с покупками, сложенными в форму для выпечки, и ждала, пока Рафаэль соизволит ответить. Он на мгновение подался назад, проверяя состояние почтового ящика, и потом сказал:

— Буду завтра в семь вечера.

По гравийной дорожке я дошла до обеденного стола со стульями. На улице у бара кто-то щелк-нул шариковой ручкой, собираясь вписать цифры в клетки игрового поля на лотошной карточке. Этот щелчок привлек мое внимание и заставил снова вспомнить отца: его лицо, его фигуру в шумном многолюдье, сигаретный дым, которым он пыхал, когда смеялся,

и вспомнился

так явно, так отчетливо

голос моего отца, вспомнилось лицо над воротом синей рубашки,

авторучка в левом кармане, вот отец выкладывает ее на стол, намереваясь поразгадывать кроссворд в газете, и тут опять его голос — он звучит еще более явно, более отчетливо.

Я стояла на гравийной дорожке, когда вдруг услышала голос отца, отца в синей рубашке, снова оказавшегося в саду, услышала, как щелкнул механизм ручки, как она легла на стол.

И я не двигалась с места, глядя на его фигуру, слушая щелчки ручки: синие чернила превращались в округлые буквы под его рукой, — на гравийной дорожке и в саду теперь не было ничего, кроме этого.

Отцовский или материнский голос не спутать ни с чьим. Он сидит глубоко внутри нас до самого смертного часа.

Я шла по гравийной дорожке, когда раздался, застав меня врасплох, голос отца, когда раздались щелчки синей ручки — и в его пальцах, и на улице.

Мне тут же вспомнились его объятия, шуточки, сопутствовавшие утреннему пробуждению и приготовлению завтрака, заботливые поцелуи в лоб и теплые слова. Я вижу отца, ощущаю его запах, запах сигарет, с каким он сдувает волосы с моего лица: одной рукой взяв меня за плечи, другой — подхватив под ноги, он поднимает меня с кровати и несет в кухню к чашке с кофе,

— Ты опять вчера уснула над книгами?

— Да, но не от скуки. Я обессилила от смеха.

— И что же ты читала?

— Книгу, которую мы купили вчера, «Сон в летнюю ночь».

— Вильяма «щас с пира»?

— Шутка у тебя дурацкая, папа, дурацкая, глупая, ну вот прям убогая.

целует меня в лоб, и я больше на него не смотрю, а нетерпеливо ищу, из какой бы баночки взять конфитюр и намазать толстым слоем на хлеб,

— Как ты думаешь, а мы сможем в ближайшее время сходить в книжный? Что скажешь, пап? Эй, сможем? Мне нужен «Моллой» Беккета, он будет в программе по литературе в следующем полугодии. Папа, ты меня слушаешь? Ты слушаешь меня или нет, папа?

— Да, да, да.

он запускает руку в мои волосы, заправляет несколько прядок за ухо, мои кучерявые волосы собирает в извечный хвост, больше похожий на птичье гнездо, и его голос сквозь кашель, сопровождаемый запахом табака и чего-то сладкого,

— Мне уже двадцать лет! А ты все не хочешь оставить мои волосы в покое.

его голос пролетает над моими плечами, проходит сквозь обои, стены кухни, что изменилась теперь, когда никто меня больше не гладит по щеке,

— Раз тебе так хочется, будь страшной, походи на Боба Марли; носи, раз тебе хочется, растаманскую прическу.

у отца слово «растаман» означало всякого, кто был нечесан, неряшлив, грязен или же невежлив; он говорил «ты только посмотри на этого растамана/растаманку», когда хотел сказать о мужчине, подрезавшем его на дороге, или о женщине с грязными ногтями; смысл этого слова я узнала не сразу, а только когда начала делать разные записи, искать в словарях и в самой жизни истинное значение слов и поступков.

— Если хочешь, делай себе растаманскую прическу. Только пойдешь впереди меня. А как ты хотела? И в ресторане сядешь за соседний столик. Я не