Репатриация - Эв Герра

Адвокат уточнил:

— Ваш отец в течение года проживал с мадам Сильви Мбамбе. Вы не были в курсе? Я встречаюсь с ней завтра.

— Нет, я не была в курсе. Я два года не общалась с отцом.

Альда и Антони переглянулись. Я почувствовала, как они медленно отодвигаются от меня, дистанцируются как от чумной. Мэтр Вельбом продолжал, он уверял, что встретится с Сильви; звучавший в телефоне голос был типичным для тамошних курильщиков, которые злоупотребляют контрафактными сигаретами, играют, делая ставки на спортсменов или политиков, попивают спиртное, разъезжают на автомобилях, свистом окликают продавцов, натянувших на глаза козырек своей кепки, чтобы подремать.

Так и вижу руку отца с часами на запястье, вижу, как он подает ею знак; ему не нужно утруждать себя ни словом, ни взглядом, чтобы получить желаемое: продавец вкладывает блок сигарет ему в руки, —

в руки моего отца, они в машинном масле, на ногте большого пальца заметная вмятина от полученной на работе травмы; он держит руки, будто принимает подарок: я так и вижу, как он

со всей силы разрывает упаковку,

подносит ко лбу рукав коротковатой рубашки с нагрудным карманом, в кармане — автоматическая шариковая ручка: отец устало вытирает пот. Стоит жара, но он уже не задыхается от нее. Вижу его плечи: сначала не тронутые солнцем, потом совершенно черные — в пикапе. Он отбрасывает со лба волосы, орет на таксистов, подрезает водителей на дороге: сигналит, скалит пожелтевшие, но крепкие, как у хищников, зубы, — мой отец в облаке выхлопных газов.

Мэтр Вельбом разговаривает голосом, характерным для Африки, голосом тех белых, о каких говорят, что они никогда не вернутся, голосом, огрубевшим от сигарет, купленных в непонятных лавочках. Громоподобным голосом мэтр Вельбом говорит, что перезвонит. Не знаю, от чего именно — от сигарет или алкоголя, — но их голоса всегда звучат так властно, так безапелляционно, так категорично. О таких белых, затерянных в муравейнике городков и лесов, говорят, что они никогда не вернутся: они переняли резкий тон и манеры рыночных торговцев, переняли голос пьянчуг, хлюпающий от кашля, как дороги в сезон дождей, дождей сильных настолько, что они пробивают асфальт, стаскивают землю в кюветы, заливают их, дождей сильных настолько, что они переполняют реки, обрушают берега, подмывают холмы, увлекая с собой бетон. Когда я говорю, что у мэтра Вельбома голос дождя, как у моего отца, я представляю, как дождь бьет по отцовским раскрытым ладоням, а ниже них видны дома рабочего поселка.

Мэтр Вельбом повесил трубку, и Антони решил прояснить ситуацию. Он предложил еще раз связаться с посольством и Министерством иностранных дел. Стоя у кухонного стола, за которым сидели все мы, он набирал телефонные номера. Сначала позвонил в компанию, где работал отец, но там трубку никто не снял, затем в посольство, которое должно было опросить свидетелей случившегося на этой или следующей неделе.

Вице-консул снова привел факты с их привязкой ко времени, как будто последовательность событий имела большее значение, чем их причины, как будто факты, изложенные в откровенно нелепой форме, могли принести утешение.

Тело отца, отброшенное от машины, оказалось под холмом в десять часов. С одной стороны лежало его тело, с другой — валялась машина. Мне не удается представить себе ни конкретных мест, ни пейзажей того мира, так хорошо мне известного, ни лесосеку в глубине чащи вдали от городов, где я родилась и бегала, смерть отца будто сделала меня чужой — но чему? — местам детства или только обстоятельствам;

так нелепо слышать описание какой-то местности, ведь я не могу вспомнить даже цвет листвы тех краев.

Он ремонтировал застрявшую на возвышенности машину, которая вдруг покатилась вниз. Было десять часов утра — уточнение крайне важное, судя по тому, что вице-консул делал на нем упор. Стало быть, десять часов, солнце с каждой секундой поднималось выше, попадало в зеркало заднего вида, при слишком ярком свете, вероятно, очки отца забликовали — и это ослепило его. Вице-консулу очень захотелось уточнить, что машина покатилась вниз по склону, поскольку не стояла на тормозе, отец выпал из нее, попав под колеса, и она его переехала. Но где это случилось: на высохшей докрасна земле или в топкой грязи?

Меня переполняет горечь оттого, что я не знаю, где это произошло: на красной почве или на черном песке, как в прибрежных лесах.

Вице-консул сказал:

водитель пикапа, в кузов которого положили пострадавшего, ехал в город на всей скорости, в больницу отца доставили в 14:30, а около девятнадцати часов тело отправили в морг. Вице-консул настойчиво акцентировал наше внимание на том или ином месте, увязывая его со временем и с конкретным состоянием отца.

Вице-консул сказал:

однако сердце не билось уже там, у подножия холма.

Я представляю себе белый пикап с грязными колесами, с грязными до середины дверцами, двое в кузове придерживают тело, а третий сидит за рулем, спешащий внедорожник потряхивает на ухабах, и я вижу, как тело в последний раз подскакивает и замирает.

Вице-консул сказал, что владельцы компании замешаны в каких-то незаконных махинациях, в отмывании денег и создании подставных фирм. Сказал, что сами они на допросы не являлись. Сказал, что они отправляли вместо себя рабочих, которые стали свидетелями происшествия и транспортировали тело. Сказал, что все это их не касается, мол, отец на них не работал. Вице-консул сказал, что в таких обстоятельствах ничего не может сделать.

Мы неподвижно смотрели в пустоту.

Антони нажал кнопку «завершить вызов».

Желание звонить еще куда-нибудь у него пропало. У Альды тоже. С покрасневшими, полными гнева глазами я сказала, что больше не хочу оставаться здесь ни секунды, не хочу и не могу, но «здесь» не означало какое-то конкретное место в мире, я, задыхаясь от рыданий, сказала, чтобы от меня отвязались, оставили меня в покое.

Дядя взял меня за руки, которые я сжимала, положив на колени,

— Хорошо, племянница моя, мы поняли. Ты хочешь остаться в одиночестве. Поселим тебя в доме бабушки.

а моя тетя добавила:

— Но нужно, чтобы ты была на связи.

— Ладно, Альда, оставь ее ненадолго, — сказал мой дядя решительным, хорошо нам знакомым тоном. — Кто-нибудь заедет к тебе. Или я, или твоя тетя.

Мой преисполненный сочувствия дядя

проехал по дороге, проложенной через еловый лес, и вот мотор, а вместе с ним и весь мир, затих на гравийной дорожке у почтового ящика, у небольших ворот, некогда белых, а теперь посеревших — теперь, когда