Репатриация - Эв Герра

Мама спустила меня на пол и потянула в сторону ванной комнаты. Я сжимала ее руку, но менее нежно, чем она — мою.

Она поставила табурет перед раковиной и достала расчески. Я больше не улыбалась. Я твердо решила ей это сказать. Мама смочила водой мои волосы, которые за ночь сильно спутались и превратились в лианы, нанесла на них немного бальзама,

— Никогда не видела, чтобы у девочки-метиски были такие кудряшки. В отца ты только скверным характером пошла — не волосами. Делаем много шишечек или косичек?

она разделила волосы на пряди и занесла расческу.

— Один хвостик, мама.

— Хвостик? Просто хвостик? Вечно хвостики, никогда не хочешь косички…

И я начала реветь, недовольно хмурить брови перед зеркалом, всячески мешать маме, дергать плечами — и тогда она отказалась от идеи с африканскими косичками и собрала все волосы одной резинкой:

— Ну вот твое птичье гнездо!

Отец рассмеялся в дверях, сказал, что я всегда добиваюсь желаемого и верить мне нельзя; он подошел к зеркалу, спустил меня с пыточного табурета, расцеловал в щеки, мокрые от притворных слез, а я в это время прятала победную улыбку, всхлипывала как собачонка и тяжело вздыхала при мысли, что пришлось бы несколько часов терпеть, пока мне заплетут косички. Мама достала косметичку, приподняла голову и навалилась грудью на край раковины, чтобы густо накрасить глаза.

Тогда я высвободилась из отцовских объятий и забралась обратно на табурет, собираясь принять участие в происходящем. Я предлагала цвета для макияжа: черный карандаш для подводки, голубые тени и, конечно же, тушь.

— Подожди, мама, я тебя накрашу.

— Веди точно по линии глаза, детка.

Потом мы нарисовали гордо приподнятые брови, нанесли тональный крем. Когда дело дошло до маминых волос, она размазала тонким слоем масло карите по своим и моим ладоням, и я принялась натирать каждую ее косичку. Затем мама провела помадой по губам — и ее лицо озарилось благодатью, как после окончания молитвы.

И тут я, приуныв, повернулась к отцу и спросила, стану ли я когда-нибудь такой же красивой, как мама, а отец, смеясь, ответил:

— Но ты же прекрасно знаешь, Анна, что ты точная копия своего отца.

Я высвободилась из отцовских объятий, покинула ванную, побежала в кухню искать закутки, где я смогу затаиться, когда мы будем играть в прятки после обеда. Укромные места в кухне, укромные места в гараже.

После обеда я скажу маме, что больше не хочу быть в одной команде с ней.

Это были обычные одиннадцать часов утра: солнечный свет заливал весь дом, мама возвращалась на кухню, а отец слушал музыку в гостиной, попивая виски и куря сигареты. Это были обычные одиннадцать часов утра, и он хотел, чтобы я потанцевала с ним. Под песни, звучащие из музыкального цен-тра, мы подражали движениям Майкла Джексона, которые видели по спутниковому телевидению. Отец поднимал меня, отхлебывал большими глотками из стакана, поверх моей головы летел его смех; в гостиную заходила мама с поварешкой в руках и показывала нам лунную походку, призывая в свидетели пса,

— К танцам надо относиться серьезно, а не так, как эти два весельчака.

и она присоединялась к нашему танцу, а я между родителями делала волну руками, как хип-хоперы на MTV.

Отец клал руки маме на талию, целовал ее в плечо, заново наполнял стакан; я помогала танцевать плюшевому слонику, помогала танцевать собачьим ушам.

Когда мы сели обедать, отец был уже пьян, я решила сказать маме все за десертом.

Взяв в ложку немного торта, я произнесла бесстрастным тоном:

— Мама, ты можешь быть в отдельной от меня команде? Я больше не хочу, чтобы ты была в моей. Ты не умеешь ни бегать, ни прятаться, папа постоянно тебя находит, ты слишком большая.

Она подозрительно сощурила глаза, посмотрела на меня искоса, посмотрела так, будто я сказала, что больше не люблю ее:

— Ладно, мадемуазель Аннабелла Морелли, ты не будешь в одной команде со своей матерью.

После обеда, когда отец закрыл глаза и начал обратный отсчет рядом с «кроватью узников», мы с мамой разбежались в разные стороны. Я спрятала собаку под машину, а сама закрылась в кухонном шкафу.

В тот день отец первой нашел меня, минут через пять, после того как он отправился искать. Когда он открыл дверцу под мойкой, я так сильно закричала, что собака выскочила из гаража и со всей прыти побежала ко мне.

Отец закинул меня на плечо и первой бросил на «кровать узников», а потом уже мне на лицо упали мамины косы с запахом масла карите.

Мама говорит, что отца я люблю больше, чем ее, и что отец всем прочим предпочитает меня.

Мама говорит, что отца я люблю больше, чем ее, и, возможно, она права: я ребенок, предпочитающий власть.

Мамин чемодан проплыл по спальне, ударился о кровать. Он проплыл по спальне и гостиной, проплыл над порогом дома — и во дворе хлопнули дверцы внедорожника.

И руки моей матери крепко меня обняли, а потом отправились к машине, обвивавшие мое тело руки теперь уезжали. Мама обняла меня, закрыла дверцу, и я осталась сидеть на пороге дома с моим псом и домработницей Розалиной, мама бросала мою необъятную грязную шевелюру, бросала моего отца, все еще пьяного, там, в гостиной: мать обняла меня, а потом уехала, и пыль, окутавшая дом, разорвала тесную связь, что до сих пор была между нами.

Розалина, пристроив меня на своем бедре, как делали местные пигмеи, которых можно было увидеть у реки, внесла меня в дом и усадила на кухонный стол.

— Чего тебе хочется съесть, Аннабелла? Что ты хочешь, дорогая? Чего тебе хочется съесть? Молчишь? Не хочешь больше разговаривать? Все, больше не разговариваешь? Аннабелла, которая всегда все знает лучше всех, больше не разговаривает, она стала немой?

— Я хочу… Хочу шоколадный омлет с горошком, и ветчиной, и с карамелью, и с гранатовым сиропом.

— Сейчас сделаю тебе шоколадный омлет.

— С горошком.

— И с горошком, и с ветчиной, и с карамелью.

— И с гранатовым сиропом.

— И побольше гранатового сиропа для очень красивой девчушки, которая еще и очень смелая.

— Как Донателло, черепашка-ниндзя.

— Да, как Донателло.

Домработница Розалина крепко обняла меня.

И прошли месяцы, а я так и не увидела ее лица в белом внедорожнике, который бы вернулся, подняв пыль; месяцы, когда я напрасно верила, слоняясь перед входной дверью, что мама возвратится; месяцы, когда я взбиралась на манговое дерево