Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

осень посвящения в первоклассники тоже была золотая. Такой золотой Королевич в жизни больше не видел.

После школы он вяло и мучительно учился в техникуме, зачем-то переименованном в колледж. В армию, куда ушел старший двоюродный брат сразу после колонии (за грабеж он туда попал ровно в восемнадцать лет, а в двадцать четыре вышел – как раз в объятия военкома), Королевича не взяли, чему он не огорчился и не обрадовался. Все же забавно было бы послужить вместе с братом.

Вечера Королевич проводил в местном любительском театре, куда неожиданно как-то затесался. Ролей ему не давали, но он мог таскать декорации и бегать в буфет за коньяком. Один раз режиссер Римма Васильевна Фомина поручила ему эпизод, где он сопровождал молча значительного одного героя, таращил от усердия глаза. Для этого ему пошили даже костюм; Королевич отутюживал его перед спектаклями лично, не доверяя быстрым девушкам из костюмерной.

Работу по специальности, освоенной в колледже, Королевич не нашел. Пошел сторожем. Тихая, невидная власть над спящим зданием показалась ему по душе. Тем более что все тут, забытое вроде бы, осталось известно до последних мелочей – охранять Королевичу выпало бывший свой детский сад. Он уже не был круглосуточным: перевелись в городе занятые родители? – а скорее нет, думал Королевич, они никогда не переведутся, это просто воспитателей и нянечек не хватает, вот и некому сидеть с детьми по ночам.

Королевич впервые ощутил тут свободу. В знакомой комнате на шкафу с замиранием сердца увидел он пожарную машину: все такую же яркую, все такую же сверкающую – видимо, новым детям тоже запрещали с ней играть. И теперь с ней играл по ночам один Королевич, он купил на всякий случай много батареек и играл. А еще рисовал на доске цветными мелками, и никто не мешал, не отпихивал локтем, не сопел в затылок; а еще кормил рыб в аквариуме, и они его узнавали, приплывали сразу к мутному стеклу, смотрели, виляя хвостами.

Потом шел в обход. Заглядывал во все двери, что не запирались на ночь, брал метлу, выходил во двор. На детских верандах сидели к тому времени взрослые с пивом, гитарами – Королевич их выгонял, и они ничего, уходили. Главное дело было – убрать их ночные следы, чтобы дети, найдя, не играли пустыми бутылками или еще чем похуже. Как-то раз Королевич застиг на веранде парочку – они целовались! – и ушел тихо, не потревожив, и долго потом беспокоился: что там эти двое? Не замерзнут? Ах, боже мой, ведь любовь… Не выдержав, пошел смотреть.

Но на том месте осталась уже одна только девушка.

Плакала и ругалась такими словами, каких Королевич не мог себе даже представить.

Однажды среди сидящих на веранде узнал Королевич Свириденко, и тот тоже его узнал и обрадовался. Они подружились. Свириденко, который в это время зачем-то сменил фамилию и стал Гусевым, в странной своей жизни иногда не имел места, где бы переночевать, – и приходил к Королевичу, и разделял с ним дежурство. В жизни он занимался разными вещами, в основном стремясь устроиться так, чтобы побольше времени оставить для музыки. Музыка называлась панк-роком. Королевич ее добросовестно слушал, но понять и полюбить никак не мог.

Но были, видимо, люди, которые музыку Свириденко, ставшего Гусевым, понимали прекрасно. И вот как-то раз они все приехали в Королевичев город на никем не объявленный панк-фестиваль. И Свириденко-Гусев привел их к Королевичу в детский сад.

Королевич засуетился. Стал объяснять, что еще до рассвета придут повара, а там потянутся и воспитатели, а за ними – дети…

– Нормально, – убеждающе смотрел Гусев, – мы тут впишемся только на ночь, утром уйдем.

Они ушли, правда, а Королевич бегал, как полоумный, пряча следы пребывания панков. А как их спрячешь, те следы, если одну кровать неведомо когда (он же следил, всю ночь!) сломали, на доске для занятий нарисовали некоторый предмет, а чтоб не дай бог не возникло сомнений по поводу замысла художника – еще и снабдили краткой выразительной подписью (стереть быстрее!); а уж пустые бутылки, а бычки в цветочных горшках…

И, казалось бы, все успел, все прибрал, вымыл, выскоблил, отчистил Королевич – смахнул пот с озабоченного чела. Вот только что: уснувшего в расхристанном виде Свириденко, превратившегося в Гусева по некоей загадочной причине, – проглядел он, и Гусев остался спать в физкультурном зале за свернутыми канатами.

Когда потянулись туда дети… Тонконогие в пупырышках, разноцветные, тихие, послушные дети… И физкультурный работник – все та же постаревшая Светлана Гуговна – дала первый свисток… Восстал бывший Свириденко, а ныне Гусев, от снов своих алкогольных и беспокойных.

Детский визг достиг самой крыши. Полетел ввысь, иглой пронзил небо.

На проспект Ленина упала мертвая птица.

⁂

Королевича, конечно, уволили.

«Вышибли с треском», – думал он, переживая.

А Гусев-Свириденко сказал ему так:

– Не парься. Тебе давно пора расстаться с детским садом! – и похлопал по плечу, а потом вдруг фыркнул и расхохотался. – А скажи, круто я… там, в канатах…

– Да уж, – печально подтвердил Королевич. – Вот уж не знал, кто на самом деле тот пьяница-физкультурник.

Гусев выпятил грудь, напружинил ноги, походил картинно перед Королевичем туда и сюда. Потом сел, задумался.

– А ведь это значит, что время идет по кругу, – сказал он.

Королевич кивнул.

– Я думал об этом… Но только не так, как ты, – что совсем по кругу, я думал: только у нас. Еще когда тебя на веранде увидел. Опять, думаю, Свириденко на веранде сидит… А я по вечерам на ковре играю…

Гусев смотрел круглыми, блестящими, как пуговицы, глазами.

– Надо разорвать к чертям этот круг!

А тут грянул опять фестиваль – но уже не для панков, а для любительских театров, и вполне, конечно, законный. Поскольку на работу ходить теперь было не нужно, Королевич все свое время проводил во Дворце культуры. И вот уже пошутил кто-то над его редкой фамилией:

– Где и жить ему, как не во дворце, ведь он Королевич!

И Королевич улыбался, и помогал расставлять декорации чужим приехавшим артистам, и бегал в буфет за коньяком. Счастливый – не думал, что фестиваль закончится, а тогда вся нужность его усилий тоже, конечно, закончится и уйдет. Совсем не думал и не печалился об этом Королевич! Имелась на то одна светлая причина: директор Дворца культуры, пожилой живой мужчина, нашел случай сказать ему однажды такое:

– Дорогой мой! А почему бы вам не пойти ко мне на полставки рабочим сцены?

И Королевич, посланный за коньяком, или за хлебом, или в костюмерную за париками, – улыбался.