Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

бутылку незаметно усидели. Жених, не балуя разнообразием программы, снова уснул, не раздевшись.

– Зря ты на него только водку переводишь, – сказал Егорычу Савик. – Не выйдет ничего.

– Не выйдет? Ну, мы посмотрим, как не выйдет! – Пьяный и оттого азартный Егорыч стукнул ладонью по столу. – Заколебал уже тут лежать и вонять! Переселить его к кладовщице!

Савик хмыкнул.

– На хрен он ей сдался.

– Ей-то? Ты баб не знаешь, молодой еще. Баба за сорок да одинокая – что ей, мужик лишний?

– Так смотря какой мужик.

– А где их, нормальных-то, взять? Мужика растить надо, воспитывать. Как кабанчика. Никогда кабанчика не держал? Ладно, я сам с ней поговорю.

На следующий день, только вернувшись с профиля, не умывшись и не поужинав, Егорыч постучал в дверь балка, где жила Таисия. Вошел, стянул шапку. От него, как от почтовой лошади, валил пар.

– Слышь, Тася… Любовник-то твой совсем одолел. Каждый вечер рубашку гладит – щас свататься, говорит, пойду…

– Какой еще там любовник! – отмахнулась Таисия. – Говори, чего надо, зачем пришел?

– Дак за этим и пришел. Заколебал потому что. Погладит с вечера рубашку, за стол усядется… Ты уж подбодри его как-нибудь, – Егорыч искательно улыбнулся, – пусть он язык-то развяжет, а там как знаешь: да так да, нет так нет, но от нас-то хоть он отстанет, по крайней мере!

– С ума вы все посходили, – задумчиво проговорила Таисия.

В этот вечер Севостьянов снова нагладил рубашку, но уходить не спешил. Наоборот: устроился у стола и глядел на Егорыча с каким-то хозяйским ожиданием. Савик пробормотал что-то и бросился на улицу курить. Егорыч вышел следом.

– Что с этим нашим женихом делать, уж и не знаю… – сознался он. – Сидит ждет ведь, пока налью! У меня и так уж три пузыря всего осталось, а завтра Новый год.

– Так не наливай, – сказал Савик.

– Не нальешь – так ведь и будет сидеть, колода.

– И нальешь – будет сидеть. Что, думаешь, он правда жениться собрался? Ага, щас! Ему выпить на халяву охота.

Тридцать первого декабря натопили баню. От души натопили: пришлось распахнуть наружную дверь, которая мгновенно обросла снежной шубой. Мороз клубами вваливался внутрь, в этих клубах едва можно было разглядеть сидящих на лавках людей. В парной – кряканье, плеск, веники хлещут: аж листья летят, прилипая к спинам и бокам.

Вернувшись оттуда, распаренный красный Егорыч обнаружил Севостьянова с сырыми еще волосами, но уже чисто выбритого и в отглаженной рубахе – а Савка лежал на своей койке и дрых.

– Савелий! – гаркнул Егорыч. – Вставай, судьбу проспишь! Желание-то кто за тебя будет под елочкой загадывать?

Но Савка, по-детски подложив руки под щеку, спал крепко.

Егорыч потряс его за плечо. Савка не шевелился.

– Вот ведь… – ругнулся Егорыч. – Ничего… пельмени сварятся – живо у меня подскочишь!

Однако он уже понимал: Савку не поднять, а если и поднять, то толку от него не будет – станет сидеть, клевать носом и жевать пельмени вяло и сонно, словно перловую кашу.

– Ну, – с преувеличенной бодростью повернулся он к Севостьянову, – я воду-то ставлю на пельмени? Давай, что ли, выпьем по одной, пока закипает?

– Я не буду, – сказал Севостьянов.

– Чего? – не понял Егорыч.

– Не наливай, говорю, мне – не буду. Меня Тайка в гости позвала.

– Чего?

– Тайка. Подошла, говорит, че не заходишь? Или ватник, говорит, не нужен уже?

– Чего? – сказал Егорыч в третий раз.

– Ватник. Пойду я. – И Севостьянов ушел.

Егорыч, упрямо выпятив челюсть, выставил на стол банку горчицы и сметану в столовской миске. Закинул в кипящую воду лаврушку, засыпал горохи черного перца. Потом вышел на улицу за пельменями.

Завернув за угол балка, он чуть не подскочил от неожиданности: под окном возился кто-то огромный и мохнатый. Прошла целая долгая секунда, пока Егорыч сообразил, что это поварихин пес Камыш. Он стоял на задних лапах, показывая наросшие под мощным брюхом сосульки, и зубами пытался снять с гвоздя задубевший на морозе пакет.

– Ах ты! Зараза! – завопил Егорыч, замахиваясь.

Камыш скакнул, как лошадь, – мешок сорвался, распоролся сбоку. Пес, не выпуская его из пасти, помчался в сторону леса.

Егорыч рванул за ним. Тут же понял: не догнать. Камыш несся вскачь, проваливаясь в сугробы и мощно выпрыгивая. Из прорехи в мешке выстреливали крепкие, как орешки, ледяные пельмени.

⁂

Над снегом, над лесом, над балками с их светящимися окошками замерли далекие звезды. И Егорыч замер в сугробе – разгоряченный, с прилипшими ко лбу волосами. В лицо ему подуло холодным ветром. Простыть не хватало еще, после бани-то…

Если эта мысль была его собственной, то другая, возникшая после, явно принадлежала кому-то еще. Может быть, другу Равилю? «Пра-аздника захотел! На что тебе праздник? Работать надо. Ты ведь работать остался. Я уехал: жена ждет, дети ждут. Вот у меня сейчас – праздник. А ты остался».

Егорыч помотал головой. Выбрался из сугроба обратно к крыльцу и пошел туда, где возле столовой мигала разноцветными огнями привезенная с профиля елка. «А счастливого-то пельменя я не слепил!» – пожалел запоздало. И ведь можно было… Клюквы у той же Верки попросить и слепить. Почему ж не слепил-то? Ведь даже мысль такая в голову не пришла.

Забери меня отсюда

Грустен был Королевич и некрасив. Долговязый Королевич, нескладный. Если бы он был деревом, то «корявое» – только и можно бы про такое дерево сказать. Длинные руки, вечно согнутые, вечно что-то ищут; пальцы нервные, длинные, с квадратными окончаниями. Голова Королевича брита наголо, шишковата, бугриста. Отчаяние брало смотреть на эту голую голубоватую, как мороженая курица, голову. Хоть бы он волосы отрастил, что ли! Но волосы росли у Королевича тоже безнадежные: цвета воробьиного пера. И тусклые, и торчащие неровно, так что Королевич никогда не мог похвастаться более-менее определенной прической. Вот, озлившись, он и сбрил наконец свои воробьиные волосы к чертям.

Еще очки носил Королевич. За ними глаза, как пыльная трава, с ресницами заметной длины – довольно, впрочем, редкими. Очки вечно были в пятнах почему-то, и вечно Королевич протирал их. Вот и сейчас тоже: стоял и тер очки огромным в клетку платком; смотрел поверх забора. Да, теперь он мог смотреть поверх, и должно же было хоть что-то от этого поменяться!

⁂

Идут по дороге неторопливые папы, озабоченные мамы, волочат за собой детей. Те ноют, упрямятся. Ну не балбесы? – сердится Королевич из-за забора. Они сейчас будут дома, им дадут посмотреть по телевизору мультик, и поставят варенье с чаем, и позволят взять в